— Не парься, я сама могу себе разрешить.
— Дебора! Что с тобой? Как ты смеешь?
— Пусть не трогает Изидора, и точка.
Жаниз-через-з наблюдала за моим уходом взглядом кролика, который вдруг увидел прилавок мясника, — я никогда не разговаривала с ней подобным тоном.
Но всему есть предел.
Скотч уже ничего не клеил; распутав пальцы десять минут спустя, я всё-таки отрезала шесть более-менее липких кусочков и расположила их на краю стола. Затем достала предусмотрительно захваченную накануне подарочную бумагу и расправила её.
До меня доносился смутный шёпот.
Я резала красно-зелёную бумагу, время от времени выбрасывая обрезки в пластиковую корзину для бумаг. Может, приготовить подарок для Джамаля? Плюшевого тарантула, например. Уверена, подобные ужасы существуют. Или для Виктора? Временную татуировку в форме сердца, пронзённого кинжалом, с тупой надписью вроде «Дебора, любовь моя, жизнь моя…» готическими буквами?
Я напрягла слух: неразборчивая дискуссия переходила на повышенные тона, как на берегу моря, когда накатывают размашистые волны, но вдруг один барашек надувается, вода поднимается, округляет спину и ширится.
Звук усилился.
Кто говорит? Откуда этот шум? Я отложила наполовину упакованный подарок и осторожно прошла по кабинету.
Судя по резким крещендо, дискуссия развернулась жаркая. Я шагала, шагала… пока не дошла до батареи: звук поднимался по медной трубе. Приложив к ней ухо, я смогла ясно различить каждый произнесённый слог.
— Анна, только не говори, что ты ничего не замечала!
— Я доверяла тебе! Ты вообще знаешь, что такое доверие? Ты говорил, что работаешь, и я тебе верила! Ве-ри-ла!
Последний слог «ла» превратился в сдавленное всхлипывание. Я подсела поближе к трубе.
— Анна…
— Пусти меня! Я запрещаю тебе прикасаться ко мне, слышишь?!
Противостояние между спокойным тоном моего отца и тонким истерическим голоском мамы принимало ужасный оборот.
— Я не хочу причинять тебе боль…
— А, потому что сейчас мне не больно? Честное слово, в какого же идиота ты превратился!
В моей груди образовалась огромная дыра.
— Послушай, мне жаль, но надо смириться с реальностью! Элизабет ни в чём не виновата. Ситуация ухудшилась гораздо раньше.
— До того, как ты соврал… как ты… изменил мне… как ты начал обращаться со мной как с дерьмом, конечно!
— Ты сама знаешь, что это неправда. У нас была прекрасная история любви, я не сожалею ни об одной секунде, но она закончилась. Мы больше не любим друг друга… Я больше не люблю тебя.
Мама завопила во всё горло, и от её крика у меня волосы встали дыбом.
— Ты положил всему конец, даже не спросив меня! Ты и твоя шлюха!
Она страдала там в одиночестве, а я ничего не могла поделать.
— Анна…
— Не трогай меня, козёл!
— Послушай, давай поговорим спокойно…
— Спокойно? А чего ты от меня ждёшь, благословения? Окей, наслаждайтесь своим счастьем! А пока что собирай свои манатки и убирайся из квартиры, а главное — отвези меня домой! И речи быть не может праздновать Рождество здесь с твоей семьёй как ни в чём не бывало!
— Но они тут ни при чём!
А МНЕ ПЛЕВАТЬ С ВЫСОКОЙ КОЛОКОЛЬНИ!
ПЛЕВАТЬ!
Это был конец в прямом эфире. Мне стало противно: я должна была убежать, спрятаться, оставить их наедине — это их история, их история, — но меня словно загипнотизировали.
Мама стонала: её всхлипывания вырывались наружу и звенели в трубе. Я цеплялась за них.
— А Дебора? Ты о ней подумал?
— Да.
Я боялась дышать.
— И это всё, что ты можешь сказать? Да? ДА?! Охренеть. Она твоя дочь, это убьёт её.
— Она сильнее, чем ты думаешь.
— А, отлично, тогда никаких проблем!
— Я не это имел в виду. Я сам ей расскажу, как только мы вернёмся домой.
— Как ты можешь… блин, как ты можешь?
Дебора уже в курсе, мама.
Я выскочила из кабинета, свистнула Изидору, который тут же явился, схватила какую-то куртку наугад, и мы вышли.
На улочки обрушился жёлтый свет домов: семьи готовились к праздничному ужину, наспех доделывали рождественские торты, лакомились глазированными каштанами, пили чай с корицей, окутанные хвойным запахом украшенных елей. Выбравшись из этой картинки с открытки, я застегнула куртку (оказалось, бабушкину) и срезала через подлесок. Под ногами хрустели ветки и крошились сухие листья. Высунув язык, Изидор громко дышал, а из его пасти вырывались крохотные облачка пара.
Я шла быстро.
Вот и лес.
Больше никаких гадких секретов.