— Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи.
Я отключилась. Папа набрал воду в ванне, помылся и ночует в квартире — в его бывшей квартире. Даже не знаю, где он теперь живёт, в какой кухне ужинает, спит на велюровом или на хлопковом диване, коричневом или бежевом, есть ли там книги на полках — ничего.
Зато я примерно понимаю, где сейчас моя мама: в холодной больничной палате. Она подсоединена к машинам. В помещении белые стены. Иногда заглядывают медсёстры. Реанимация не самое весёлое место. Там есть и другие больные: они задыхаются, умирают, хрипят, стонут.
Знает ли мама, что я не приходила?
Может, она злится?
Я уснула в слезах.
Глава семнадцатая
Слёзы Деборы с шипением тушат раскалённые угли
Питомник был похож на дерево в ветреный день: пока я шла, все вокруг бесперебойно шептались. Люди оборачивались, когда я переступала порог, когда шагала по двору, когда поднималась по лестнице, — я бы всю свою чокнутую семейку отдала за плащ-невидимку.
— Дебо!
Тяжело дыша, Элоиза нагнала меня на повороте в коридоре.
— Я бежала за тобой…
Она обняла меня, я ответила тем же, но тут же отпрянула: все вокруг на нас пялились.
— Что такое?
— Э-э-э… давай поговорим в другом месте.
Элоиза обернулась.
— Нормально всё? — крикнула она любопытствующим. — Мы вам не мешаем?
Несколько ошеломлённых одноклассников отвернулись, едва только заметив эту фурию.
— Вообще-то, Элоиза, лучше мне сейчас вообще об этом не разговаривать.
Даже если она и обиделась, то виду не подала.
— Какашечка моя, сегодня днём в знак извине ния я куплю тебе сэндвич.
— Привет, Дебо! Привет, Элоиза.
— Привет, Виктор.
Элоиза похлопала меня по плечу:
— Встретимся у Питомника без четверти час!
И умчалась вприпрыжку.
Вот она — козочка.
А я — какашечка.
Стоило мне остаться в компании Виктора, как стайка любопытных снова вылупилась на нас. Они даже не удосужились подготовить газеты с дырками, чтобы пялиться незаметно. Нет же, таращатся не стесняясь. Ни один из них не хотел упустить ни секунды: мои несчастья явно стали поводом для сплетен.
Мы направились к классу 234.
— Я всё правильно сделал? Ну, насчёт Элоизы?
— Да. Спасибо.
— Я сомневался, но надо было что-то делать.
А прийти к тебе домой я не мог — ты это чётко дала понять.
Я не стала развивать эту тему. Что угодно, лишь бы не говорить об Адель и её идеальной груди в форме круглых кабачков.
Виктор остановился в десяти метрах от класса и взял меня за плечи.
— Послушай, Дебо, мне жаль.
— Мне тоже, но ничего не поделаешь.
— Ты не поняла. Я хочу сказать, что сожалею обо… всём. Я…
Он провёл рукой по волосам. Не глядя на Виктора, я поправила его разболтавшийся синий шарф.
Мне нравится прикасаться к коже Виктора, даже просто случайно провести ладонью под воротом футболки.
— Всё в порядке, Виктор, не переживай.
— Я же не дурак! Ничего не в порядке. Всё так сложно для меня… Я…
— Посмотрите-ка! Мокрый котёнок!
Моя подруга Таня. Давно её не было слышно.
— Что, провела плохой-плохой сочельник? Бедная малышка Дебора…
Кучка не отстающих от неё ни на шаг девок захихикала. Это было выше моих сил.
— Знаешь что, Таня? Мне насрать на тебя и твоих идеальных подружек!
— О, котёнок подал голос…
— Заткнись, — глухо перебил её Виктор.
Тут Таня обмякла: Виктор редко с ней разговаривал, а теперь и вовсе открыл рот, чтобы рявкнуть в её насквозь проштукатуренное тональником лицо — с этим сложно смириться. На её лице изобразилось что-то вроде взрывоопасного несварения, готового в любую секунду обернуться диареей.
— Но я…
— ЗАТКНИСЬ! Закрой свой рот и оставь нас в покое. Иди поиграй в другом месте, ок?
Вокруг нас столпились ученики: весь коридор слушал, как Виктор отчитывал Таню.
— Ты никому не нравишься, Таня, ты глупая, злая, в тебе море презрения и агрессии, понимаешь? Так что замолчи, ок? Оставь нас в покое и замолчи! ЗАТКНИСЬ!
Открыв рот, я вытаращилась на Виктора.
— Лувиан, Гари, Дантес — за мной, сейчас же!
Мадам Шмино цокнула десятисантиметровыми каблуками. Ворот свитера только ещё больше подчёркивал сухое разъярённое выражение лица.
Она знаком пригласила войти в класс 234 и закрыла за нами дверь. Таня преувеличенно вздохнула:
— Мадам Шмино…
— О боже, в одном Виктор прав, Лувиан: помолчите!
Петрификус тоталус.