Таня почернела, как выхлопная труба. Мне даже захотелось обнять её, чтобы немного успокоить. Хотя нет, я пошутила.
— Мадемуазель Лувиан и месье Гари, достаньте свои дневники.
Оба подчинились.
— Каждый из вас остаётся на час после уроков.
— Но…
— Мадемуазель Лувиан, думаете, я не заметила, чем вы там занимались?
Выпятив вперёд грудь, Таня одеревенела.
И чем же?
— Травлей одноклассницы. Уверена, ваши родители обрадуются такой новости.
Раздался звонок, заглушив скрип ручек.
— Месье Гари, вас я попрошу больше не кричать и не браниться в коридоре.
— Простите меня, мадам.
— А теперь вышли.
Ожидая своей очереди, я старалась не улыбаться, глядя на Таню, которую вот-вот хватит удар.
— Мадемуазель Дантес.
— Да?
— Теперь у вас будет всего полчаса на обеденный перерыв по вторникам.
— Чё?! То есть… что?
— Вы наказаны как минимум на два месяца. Ваш отец в курсе.
— Но… я ничего не сделала! Это несправедливо!
— Успокойтесь, Дебора. Речь не о настоящем наказании. Некоторые преподаватели решили подтянуть вас по своим предметам. Всё на добровольной основе.
— А…
Мне должно было полегчать?
— Месье Думаку, мне и некоторым другим учителям кажется необходимым поддержать вас в такой ситуации. Вы уже доказали, что обладаете огромным желанием учиться и добиваться успехов, и было бы жаль растратить впустую такой энтузиазм.
Месье Думак… На помощь! От одной только мысли остаться с ним наедине у меня мурашки по спине побежали. Кто ещё?
Мадам Шмино перечислила имена: мне придётся теперь заниматься дополнительно историей, географией, философией, английским и немецким.
— Такой расклад вас устраивает?
— Да. Спасибо.
— Отлично. Начнём с завтрашнего дня. А теперь впустите остальных.
Еле волоча ноги, я пошла открывать дверь. Теорема была повсюду: она таилась за каждым углом Питомника. Когда уже она оставит меня в покое и начнёт отравлять жизнь кому-нибудь другому?
Я сделала дубликат ключей для Джамаля: если вдруг что-нибудь случится, он позаботится об Изи-доре. На выходе из Питомника он чмокнул меня и удалился вместе с Виктором — парнем, который, сам того не зная, разбил ему сердце.
Я пообедала с Элоизой в нашей кафешке с супами, как в старые добрые времена, но на этот раз я угощала — спасибо, бабуля.
Я рассказала Элоизе обо всём: о нашей унизительной болтовне в сквере, о вечеринке у Эрванна, на которую меня не пригласили, о Джамале и Викторе, которые вытащили меня из этой трясины.
— Ну, зато ты нашла себе друзей-умников, таких, как ты. Могла бы и поблагодарить.
Мы рассмеялись.
Она извинилась и объяснила, что Эрванн стал занимать слишком много места в её жизни. Что скучала по мне. Эти признания текли, как мягкая нуга.
Мы решили, что полдень понедельника теперь наше время. Предупредим об этом Эрванна, Виктора и Джамаля. А вечерами четвергов мы будем возвращаться вместе домой.
Хорошее начало.
Хотя на самом деле я рассказала не обо всём.
Я не сообщила о Джамале, потому что его тайна мне не принадлежит (и уж тем более она не принадлежит Элоизе). Но и о Викторе, ну то есть не совсем: он мне нравится, но занят. Этим всё было сказано, а Элоиза не настаивала. И это чистая правда: доказуемая и доказанная.
Вернувшись, я услышала, как скулит Изидор, и пришлось бегом спускаться по лестнице, чтобы избежать катастрофы в доме. Мы чуть не толкнули консьержку по дороге. На сей раз я даже слушать не стала весь этот бред о шерсти, которой усыпана лестница. После происшествия с мамой я застряла между плохо сдерживаемой яростью в адрес кого угодно и каким-то ватным безразличием. С другой стороны, вата — это неплохо. Она подавляет шум.
На Париж обрушился сильный дождь, пришлось натянуть капюшон. В сквере вода собиралась в лужи, кора деревьев блестела. Заметив у детской горки леди Легинс, завёрнутую в ярко-зелёный плащ, я повернула в другую сторону, чтобы не столкнуться с ней. На закрытом для пешеходов газоне уже спали утки, спрятав клювы под крыло.
Высушив волосы, я сорвала записки с зеркала и убрала их в ящик стола.
Невероятно: квартира задышала.
Папа вернулся к восьми с пиццей, и мы поужинали в гостиной: я больше и носа не показывала на кухне. Это место стало мне противно.
Мы зажгли две маленькие лампы по краям от дивана. Из-за содранных жалюзи на пол оранжевым квадратом проливался свет от фонарей снаружи. Папа до сих пор не починил окно.
— Хочешь поехать завтра со мной в больницу?
Я трусиха.