Я не видела маму с той самой ночи тридцать первого декабря. Просто не могла.
— Твоей маме лучше. Она уже очнулась.
С моего кусочка пиццы на пол упал кусок поми дора.
— Завтра ее переведут в психиатрическую ле-чебницу. К ней можно будет приходить. И вроде как последствий для здоровья тоже не предвидится.
Было слышно только Изидора, который громко жевал кусок помидора. Однако, высунув язык наружу, он его выплюнул и сел напротив меня, пуская слюни на ковёр и виляя хвостом.
— Никаких последствий?
— Никаких. Ты пришла вовремя. Она наглоталась снотворного. Ещё несколько минут и… Ты спасла ей жизнь, Дебора.
Отец расплакался.
Глава восемнадцатая
Сегодня ночью Дебора может написать самые грустные в мире стихи
Только на следующей неделе я нашла в себе силы и отправилась в психиатрическую больницу. Было светло, сквозь пенистые тяжёлые тучи пробивался луч солнца, однако само здание мне показалось зловещим, похожим на старого, немощного стража, который забыл, что такое смех.
Вчера у меня было первое дополнительное занятие. С месье Думаком. Мы сидели бок о бок и разбирали предыдущий урок. Он со мной разговаривал, даже не стараясь имитировать фюрера в ветреный день. Всё было ещё хуже: он рассказывал интересно. Средний Восток больше не казался мне запутанным набором слов, я начала что-то понимать, причём настолько, что даже почти забыла о запахе изо рта месье Думака: оттуда воняло протухшим устричным соусом. Однако теперь я думаю, что он носит парик: верхние пряди выглядят иначе, чем волосы у шеи. И странно блестят. Да и цвет чуточку темнее… Я должна это как-то проверить: учитель истории в парике — такое не каждый день встречается.
Я подошла к больнице. Кровь в моих венах превратилась в ледяную обезболивающую жидкость.
Внутри плохо пахло, какой-то смесью столовой и моющего средства. Приготовившись увидеть индейца Вождя или Джека Николсона, я направилась к регистратуре.
— Здравствуйте, я к Анне Дантес.
Девушка за стойкой улыбнулась и посмотрела что-то на компьютере. Волосы её были собраны назад заколкой в форме узла — такого же тугого, как и ком у меня в горле.
— Ой…
Что на этот раз?
— Вы член семьи?
— Я её дочь.
— Мне очень жаль, но мадам Дантес отказалась от посещений.
Это какая-то шутка? Мне захотелось рассмеяться ей в лицо. Апогей теоремы. Верх унижения. Вселенная своей гигантской лапой залепила мне пощёчину прямо в рожу.
Моя мама не хочет меня видеть.
— Доктор Шапенас поддерживает её решение.
Я не могу вас впустить.
Я смотрела на неё глазами ящерицы, которую раздавил трактор.
— Но… мой отец приходил, не так ли?
— Его тоже не впустили. Он оставил письмо.
— А.
Дамы и господа, остроумный ответ Деборы тут же лишит дара речи любого умника!
— Ну что ж, спасибо…
Я отвернулась. Всё вокруг было слишком белое.
— Мадемуазель!
Девушке было неловко.
— Вашей маме лучше. Весь персонал так говорит. Принесите письмо, уверена, она будет очень тронута.
Шутите?
На улице, казалось, даже деревья показывали мне средние пальцы своими голыми ветками.
Развалившись на диване и прижав к подбородку тарелку, я за обе щёки поглощала макароны с маслом.
Даже не услышала, как вернулся папа. Он смотрел на меня, но я ела, не обращая внимания.
В конце концов, он же больше здесь не живёт, так?
— Отлично! Макароны с маслом! Умираю с голоду…
— Ага, супер. Почему ты мне не сказал, что она отказалась от посещений?
Не снимая пальто, он присел на край дивана.
— Потому что думал, что с тобой она захочет встретиться.
— Не угадал.
— Мне очень жаль, Дебора.
— А вот мне не очень.
— Ты можешь ей написать, знаешь?
— О, ну конечно! Вы там записками обмениваетесь или что? Она не хочет меня видеть!
— Ты можешь посмотреть на это и с другой стороны…
— Это как?
— Она не хочет, чтобы её видели.
Я перестала жевать.
— Ей стыдно, она не знает, как поступить.
А вот об этом я не подумала.
Мучилась весь день, телефон отключила, думала, что мама больше меня не любит. Я, я, я…
Папа встал, снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку в коридоре. Он сутулился.
— Дорогая…
— Да?
— А ты… как сказать… тебе не хочется с кем-нибудь встретиться и поговорить?
— Ты про мозгоправа?
— Да.
— Нет. Не думаю. По крайней мере, не сейчас.
Я накалывала макароны на вилку: клак, клак, клак. — Может, тебе полегчает. Там, где ты можешь свободно говорить и… тебя не осудят. Ты могла бы открыться.