— И что же покупает эта преданная читательница?
— Дюма, Гюго, Сент-Экзюпери, Хемингуэя…
Кто вставил пробку мне в горло? Почему я разговариваю голосом мыши в предсмертных муках?
— А что насчёт Вердегрис?
— Ещё не довелось.
Анастасия Легинс кивнула. Я слышала, как дымится мой чай.
— Ну вот подходящая возможность! Выберите одну книгу, мадемуазель. Это подарок. Я даже напишу вам очень личное посвящение на первой странице. А Карри положит всё это в пакет из перерабатываемого пластика.
И она вернулась к своим автографам.
Интимная жизнь Изидора спасена вместе с моей честью.
Лунная походка?
Я плохо спала.
Если мама вернётся домой, всё встанет на свои места.
Только вот на какие места?
Не вернутся ли вместе с ней круги под глазами, пропитавшая все подушки тоска и слоняющийся по заваленной расчленёнными журналами гостиной силуэт?
Можно ли вообще вылечиться от подобной болезни?
Когда организм побеждает инфекцию, уровень лейкоцитов снижается. Но что насчёт попыток суицида? Как это определить?
А вдруг… она примется за старое?
Ночью то и дело возвращался образ растянувшегося на кухонном полу тела, газ пробирался в горло, слышался хруст жалюзи.
Иногда среди этих мучений всплывали нечёткие воспоминания и чудовищные картинки: Адель танцует в фатиновой пачке на моей кровати или облачается в костюм древнегреческой трагической актрисы.
Я рада, что мама будет дома на каникулах.
Так я смогу побыть с ней.
Понаблюдать.
Но я не хочу за ней наблюдать.
Я хочу, чтобы всё вернулось, как было.
Или, раз уж об этом речь, стало ещё лучше. Мечтать не вредно.
В три часа ночи я зажгла лампу.
И перечитала посвящение леди Легинс.
Деборе
с надеждой, что эта книга займёт своё место в богатом пантеоне её предпочтений и не станет символом наших разногласий во время первых встреч.
Фантастически ваша,
Анастасия Вердегрис
Если бы мне сказали, что в словах леди Легинс и её юморе я найду утешение, я бы не поверила…
Я рано встала, приготовила завтрак и поела, сидя напротив папы, который слушал радио. Перед уходом он обнял меня и крепко прижал — он, не фанат обнимашек.
— Я подпишу бумаги для выписки твоей матери и потом исчезну. Она будет ждать тебя к одиннадцати. Я заказал такси, всё оплачено, так что вам надо будет просто сесть и доехать до дома. — Его подбородок дрожал.
— Спасибо, папа.
Он накинул пальто, дважды пытаясь попасть рукой в рукав.
— С сегодняшнего дня мой телефон включён двадцать четыре часа в сутки.
— Окей. Но вряд ли это понадобится… Ну, я надеюсь.
— Может, и не понадобится. Это на случай, если тебе захочется позвонить.
Элоиза отправила мне фотографию кроличьих какашек: этот неприглядный розарий — бальзам на моё израненное сердце. Еле передвигая свинцовые ноги, я отправилась в путь.
Я только-только добралась до больницы, как какая-то женщина предупредила меня по телефону, что нас ожидает машина.
Синее небо давило.
Потом я увидела Её.
Накинув перуанское пальто поверх старого лилового платья, она сидела в зале ожидания с сумочкой и крохотным чемоданом, который привёз ей отец.
Едва заметив меня, она вскочила с места. Какая худенькая. В её чертах читалось беспокойство, широкое, как океан. Я улыбнулась, и её плечи расслабились.
Поднявшись по последним ступенькам, я бросилась к ней. Она прижала меня, но не так, как папа. Она стискивала меня, будто от этих объятий зависела вся её жизнь, и было так хорошо прикоснуться к ней, оказаться в её живых руках, вдыхать её запах, чувствовать гладившие спину ладони.
— Больше никогда, солнце мое, обещаю, — прошептала она. — Больше никогда.
В такси, наполненном синтетическим ароматом (что это? — гнилой лимон или подделка под апельсин?), мама молчала. Переплетя пальцы, мы держались за руки. И эта тишина меня устраивала.
Да и что сказать? Обвинять её, спрашивать почему? Что в данный момент могут изменить слова?
К тому же я её знаю. Она не ответит.
Далёкий остров. Навсегда.