Я рассеянно слушала уроки, записывала что-то время от времени, не задумываясь.
Мама делала аборт.
Вечером я привела домой призрак Элоизы и её сероватый оттенок лица.
Обычно такая жизнерадостная, сегодня она была похожа на оленёнка, взобравшегося на мамину кровать на дрожащих лапках и боязно озиравшегося вокруг. Она сидела по-турецки и грызла песочное печенье, словно знатная дама из эпохи Мольера.
— Мы можем сходить в центр планирования, или я отведу тебя к своему гинекологу. Я всё оплачу.
— Я не могу принять…
— Можешь и примешь. Центр планирования — это хорошо. Но я знаю своего гинеколога. Отличный парень. И от себя добавлю, что предпочту обратиться к нему.
Я старалась не налегать на печенье, но напрасно: крошки усыпали всё одеяло. Я попыталась отряхнуть их резким движением руки. Однако мама была слишком занята беседой, чтобы что-то заметить. Хорошо чешется тот, кто чешется последним.
— А как это происходит?
Ты побеседуешь с ним. По закону тебе дадут время на размышление после первого приёма и до того самого дня.
— Того самого?
— До операции, если она понадобится.
— Меня будут оперировать? — вздрогнула Элоиза.
— Я не знаю, всё зависит от срока.
Элоиза тихо заплакала. Мама положила ладонь ей на руку.
— Я с тобой, Элоиза. Ты не одна. Всё будет хорошо.
Я отправилась на кухню приготовить чай. За мной по пятам, словно тень, последовал Изидор.
Всё это слишком.
Когда я вернулась, Элоиза осушила слёзы.
— А если мои родители узнают, что вы мне помогли? Они могут…
— Что? Набить мне рожу?
— Нет… Я не знаю… подать на вас в суд?
— По какому поводу? Я имею право тебе помогать, быть рядом. Тебе нужен взрослый, совершеннолетний, а Деборе восемнадцать исполнится только через несколько недель.
Элоиза уставилась на неё. Мама больше не была похожа на беззащитное, потерянное существо, которое хотело покончить с собой. Она выглядела благородно, словно рыцарь в сияющих доспехах, размахивающий мечом справедливости. Элоиза могла положиться на неё, найти в мамином худощавом тельце опору, получить советы, зарядиться энергией. Расстановка сил изменилась.
Мама стала её непоколебимым проводником.
Истинный повод для гордости.
Следующие недели я провела в какой-то странной смеси эйфории с тревогой — очень любопытный набор.
Через несколько дней после каникул папа пригласил меня на обед. Он ждал меня у лицея в одном твидовом пиджаке, хотя лило как из ведра.
— Мне кажется, ты реинкарнация английского джентльмена, — прошептала я, входя в ресторан, который он выбрал.
Он улыбнулся.
— Ну что? Как дела? Как мама?
Я обрадовалась, что наш разговор начинается с этой темы. В конце концов, он пришёл за новостями — это главное.
— В тебе заговорило чувство вины?
И когда я только научусь умолкать в нужный момент?
— Нет. Любопытство. Я люблю твою маму, Дебора. Не в том смысле, о котором ты могла подумать, но чувство очень сильное. Она мне больше не жена, но никогда не исчезнет из моей жизни.
— Спасибо, что избавил от деталей. Слушай, ей гораздо лучше.
Мы сделали заказ, поели в относительной тишине — иллюстрация наших с ним отношений. Только вот теперь звяканье вилок о тарелки было наполнено недосказанностью, эмоциями, застенчивостью. Папиной застенчивостью.
Он покончил с луковым супом, я доедала салат с тёплым козьим сыром.
— Ты уже выбрала, куда поступишь на следующий год?
— И да, и нет. Я думаю об одном институте и филологическом факультете. В таком порядке. Я…
Я смотрела на него исподлобья.
— У тебя много времени, дорогая. Я много думал и решил, что мы требуем от вас сделать выбор слишком рано. Сегодня молодёжь начинает работать позже, проводит много времени на стажировках. Наверное, бросаться в омут с головой довольно страшно.
— И я согласна с тобой.
— Что-нибудь обязательно тебе подойдёт. Решишь сама.
— В тебя вдруг кто-то вселился или что?
— Все мы можем повзрослеть и передумать. Даже я.
— Я рада, что это так.
— Угу. Твоя мама до сих пор принимает лекарства?
— Да.
— И встречается с психиатром?
— Да.
— Она спит?
— Да.
Этот отцовский допрос меня прикончит.
Папа отложил вилку и промокнул рот салфеткой.
Тут меня осенило: в прошлой жизни папа жил в английских пустошах с собаками и носил велюровые штаны, словно поклонник Джейн Остин, и ездил в карете куда-нибудь в Бат.
— Дебора!
— Что?
— Хочешь… десерт?