– Ха-а-али-ид! – заливисто вскрикнула она, сильней схватив его уже за талию. – Говнюк! Отпусти меня! Отпусти-и-и! – продолжала гоготать девушка.
Тот не унимал озорства, шлепая ее по попке и безудержно хохоча в ответ на заразительный женский смех. Он человек! Наконец-то, спустя целых двадцать шесть лет своей жизни, он ощущал себя нормальным человеком без замкнутости. Он живой! Он умеет искренне смеяться...
– Ай! – крикнула Дания, ответно хлопнув его по ягодицам. – Отпускай давай! И хватит меня лапать! Мне уже надо идти!
Юрко оказавшись на ногах, девушка поправила съехавшую одежду и вновь затянула хвост, уже глубоко начхав на выступающие волоски. Ей надо домой! Срочно домой! Шуточки – это, конечно, хорошо, но, если она еще хоть на чуть-чуть останется здесь, всего этого баловства может и не быть. С отцом лучше не шутить. Это чревато последствиями.
Руки Халида сами потянулись обнять ее, лишь бы продлить эти дорогие сердцу минуты вместе.
– Не хочу, чтобы ты уходила! – буркнул он, аки дитя, вдыхая бархатный аромат цветов ее геля для душа.
На языке так и томился вопрос: «Чем ты так была расстроена?», но задать он его не решился. Переживал услышать неправильный ответ, потому, дождавшись приезда такси в крепких объятьях, проводил ее до дверей автомобиля и отправил домой, наблюдая за отъезжающим экономом.
Если бы он был девчонкой, то, наверно, расплакался и побежал за ней. Слишком тяжело теперь даются расставания. Даже такие незначительные. В голове постоянно крутится мысль, что он ее больше не увидит. Что она испарится. Так не бывает. Так невозможно любить.
Присев на лавочку у подъезда, Халид решил позвонить брату.
Салим: О-о-о! Салам, брат! Ты куда пропал?!
Халид: Привет. Никуда не пропал, – ответил он уже без настроения.
Дания уехала и увезла его внутренний мир с собой. Без нее неохота даже улыбаться. Только она подкидывала дрова в костер его пламени жизни.
Салим: Ты где?
Халид глупо ухмыльнулся, оглядывая обновленный пейзаж перед глазами.
На окраине маленького провинциального городка будто искусственно притулился ветхий район, застывший во времени.
Узкие, разбитые улочки, украшенные искусственно высаженными березами и привычными для этого города тополями, грациозно возвышающими свою пышную листву на ветках к небу, а летом сбрасывающими наземь мягкий, легкий снег, радующий детвору чудным явлением, которое вскоре воспламенялось благодаря этой же проказной детворе, стырившей у изнуренного зеленым змеем отца полупустую коробочку спичек.
Несколько сетевых магазинов недорогого спиртного – греющее душу место всякого закоренелого обитателя этих окрестностей.
Ни школ, ни садиков, ни библиотек и уж культурных мест тут нет. Всем этим Они довольствуются благодаря редким автобусам, причалившим к Ним на конечную остановку, а иногда и не причалившим, пренебрегая оказаться в жутком районе и проезжавшим мимо, лишь бы не стать свидетелем очередной драки или потасовки потерявших всякий рассудок пьяниц, излюбленно ночующих на лавочке пошарпанной бело-голубой остановки в виде кривой буквы «Л».
Облупившиеся дома с покосившимися крышами и выбитыми окнами так и кричали о печальном запустении. По ночам из-за замшелых стен «заброшек» доносился лай бездомных собак, нарушая тишину. Из жилых построек здесь едва ли можно было сосчитать их количество на пальцах двух рук.
Местные жители, словно призраки, бродили по привычным улочкам, не меняющимся уже более полусотни лет. Их лица измотаны жизнью, а глаза тухли, осознавая, что их забытый богом район – это последнее пристанище, в котором они так и проживут свой скоротечный век.
Повсюду царил упадок и безысходность. Казалось, что сам воздух здесь пропитан безнадежностью и тоской. Чудовищная картина, которая не смогла напугать любящие сердца. Для них и рай в шалаше. Лишь бы вместе...
Халид: Адрес скину, приедешь? – спросил он, утвердив. Настало время выговориться. И кто как ни Салим его поймет. Держать в себе вопросы тяжело. А Дании он их не скажет. Оберегает.
Салим: Конечно, кидай!
Дома Халид зашел на кухню, оглянул обеденный стол, схватил наполненную чашку с прохладным чаем и кинул ее в стену, вдребезги раскрошив емкость.
Он не орал. Не бесновался. Не продолжал громить квартиру. Он был невозмутим. Просто откинул эту кружку, чтобы стереть воспоминание о том, что к ней никто не прикоснулся, а после взял свою, опустошил и тщательно помыл.
Осколки тут же были собраны.
Обои протерты.
Полы вымыты.
Нервы восстановлены.