А я пялюсь на часы, отсчитывая минуты до того момента, когда должны придти мальчики со школы. Что я скажу Дамиру? Как можно вообще сказать двенадцатилетнему мальчику, что его любящие родители больше никогда не придут за ним? Что их нет? Что нет больше того мира, в котором он жил? Я не знаю.
Саша сидит рядом и успокаивающе гладит меня по колену. Ему проще, он может что-то делать. Хотя бы успокаивать меня и висеть на своём телефоне. Мне остаётся только ждать.
Через час раздаётся отчаянный стук в дверь. Стас не стал звонить в звонок, стоял и долбил кулаками в дверь.
Был зарёван и напуган.
-Стас, что такое?!
-Они забрали его! Они забрали Дамира!
Прежде чем получить хоть какую-то связную речь от ребёнка, приходится порядком попотеть. Саша убегает за Ромой, которого старший брат благополучно оставил в школе.
Я еле успокаиваю сына, он утыкается мне в живот и очень сбивчиво рассказывает о том, как в школе Дамира сначала вызвали в кабинет к директору. Потом пришли какие-то люди и забрали его с собой. Вроде бы успокаивается, но потом подрывается и начинает кричать о том, что Дамира похитили, что нужно звонить в полицию, что его нужно искать.
Разговаривать с ним тяжело, приходится приложить много усилий, прежде чем Стас оказывается способным меня слушать. Я рассказываю ему про Алану и Рустама, про то, что, наверное, чужие люди в школе были из полиции или социальной защиты. Пришедший муж, подтверждает мои догадки. Он уже всё узнал, сказал, что сотрудники соцзащиты увезли Дамира в центр помощи детям и подросткам.
Тут Стаса опять передёргивает.
-Мы должны его забрать! Он же там один, со всем один! Мама, мы должны! Пап!
Увидеть Дамира нам удалось только через две недели. Мне до сих пор сложно в полной мере представить, что ему пришлось пережить за этот период.
Центр, куда его забрали, мы нашли в первый же день, но меня с Сашей туда никак не хотели пускать. Сначала ссылались на то, что сегодня ребёнку не до нас, что он только что потерял родителей и в данный момент находится под наблюдением специалистов. Приходите через неделю. За этот срок Саша успевает договориться о похоронах и даже всё организовать. Но Дамира не отпускают. Несут какой-то бред про то, что он и без того слишком травмирован. Я даже почти вцепилась в голову заведующей карантинного отделения, в котором находился мальчик. Но Саша меня оттаскивает, а потом очень рассудительно и упорно доказывает, что делу это не поможет.
Похороны проходят ужасно. Если они вообще могут проходить иначе. Пришло очень мало человек, Бероевы не так долго жили в Москве, и все эти года вели достаточно уединенный образ жизни. Нет, не так, не уединенный, просто им больше никто не нужен был. Саша отыскал коллег Рустама, каких-то приятелей. Я позвала пару родительниц из нашего класса. Всего человек двадцать. Родственников мы не нашли, вернее особо не упорствовали в своих поисках, я всё ещё помнила историю Аланы о том, что родители мужа вычеркнули их из своей жизни.
Но самое главное здесь не было Дамира. И это было неправильно. Я до последнего отстаивала право парня проститься с родителями, но в центре меня не услышали. Зато поехал Стас. Он нас даже не спрашивал, сказал еду и всё. Мы не стали оспаривать.
А вот после похорон началась наша битва с системой. Кто ж знал, что ювенальная машина окажется такой бюрократичной и неповоротливой?
Первой нашей победой оказалась возможность просто видеться с Дамиром. Долго доказывали, что мы не верблюды. Против нас было то, что мы не родственники, в доброту соседей никто верить не хотел. Пришлось давить на то, что я – мать его одноклассника, даже выпросила у администрации школы ходатайство от имени родительского комитета, чтобы нам разрешили с ним встретиться. Саша потянул за какие-то свои ниточки, может быть даже дал кому-то денег, и нам всё-таки пошли на встречу.
И вот, в один совсем не радостный дождливый и холодный день мы встретились с сильно исхудавшим Дамом. Я ждала любой реакции – радостной, грустной, печальной, растерянной. Но ребёнок был безразличным. Сидел на стуле напротив нас и молчал. Я не знала, что говорить. Саша пытался задавать ему вопросы, но тот не отвечал, лишь смотрел куда-то в пустоту.
На следующий день я поехала опять. Саша был на работе, а родители взяли на себя близняшек. Хорошо, что они всё ещё были в Москве. Но ничего нового мой визит не принёс. Дамир отказывался меня воспринимать, даже не здоровался. Сидел на своём стуле… и всё.
У него шок, - объясняла я себе, - он столько всего пережил, ему просто надо время. Но мой третий и четвёртый приезд тоже ничего не изменили. Тогда я начала пытать специалистов центра. Мне терпеливо поясняли, что отрешённость и уход в себя – это нормальная детская реакция, на потерю близких людей. Говорили, что с мальчиком работают психологи, что нужно время, намекали на то, что может быть, зря я езжу, что ребёнок должен справиться со своим горем, а для этого не нужно тащить его всё время в прошлое.
А потом из отпуска приехала она – Кудякова Елена Николаевна, заведующая отделением психологической реабилитации. Она изначально не вписывалась в это серое и казённое учреждение – слишком яркая, слишком роскошная, слишком нестандартная.
Мы встретились в мой пятый приезд. Она сама поймала меня в коридоре, пока я ждала, когда мне приведут Дамира, и попросила зайти к ней в кабинет. Сидела в своём широком кресле и с нескрываемым любопытством разглядывала меня. А я пыталась предугадать, что мне принесёт это знакомство. Наконец, Елена Николаевна изволила молвить.
-Ваш сын друг Дамира Бероева?
-Да, он учится со Стасом в одном классе, и мы живём… жили с ними на одной лестничной площадке. Мальчики очень дружат.
Моя собеседница обдумывает мои слова, а я жду новых вопросов. Но их нет, мне просто выдают указание:
-Везите сюда вашего сына.
-Но нам не разрешили привозить сюда Стаса.
-Везите, - категорически отрезает она все мои сомнения.
Я мчусь за Стасом, забираю его с уроков и на такси еду обратно. Тороплюсь, боясь, что у нас заберут возможность. Стас взволнован. Он всё это время изводил нас непониманием, почему ему нельзя ездить к Дамиру со мной. А я так боялась, что меня решат вообще разрешения посещать мальчика, что получив отказ, не стала отстаивать желания Стаса.
Когда мы приезжаем в центр, Елена Николаевна заводит Стаса в кабинет, где я обычно встречалась с Дамиром, а сама остаётся стоять со мной в коридоре.
-А мы не должны быть там?
-Нет, - без всяких пояснений говорит она.
Нет, так нет. Кудяковой я почему-то верю, всем остальным в этом месте нет, а ей вот верю. Может потому что она единственная отнеслась к нам со всей серьёзностью? Что-то реально делает, а не грузит объяснениями.
Минут через десять за дверью раздаётся грохот, шум, крики, я кидаюсь к мальчишкам, но Елена Николаевна останавливает меня уверенным движением руки.
-Подождите, дайте им время разобраться.
-Но… но если они там дерутся?
-Пусть дерутся, иногда это полезно.
Так, что я там думала про то, что она мне нравится? Кажется, пора передумать….
Шум за дверью прекращается. А я нервно хожу по коридору туда-сюда. Хочется припасть ухом к замочной скважине и подслушать, что там происходит, но заведующая своим взглядом удерживает меня.
Проходит ещё минут десять и мне всё-таки предлагают войти в комнату.