Лео тяжеловато повернулся, выставив на обозрение свой широченный зад, раздирающий прорези на полах пиджака, и, стерев вязь формул, которыми пестрела доска, лихо принялся писать новые-строка за строкой. Он развертывал "математическую картину" процесса - как стратег предстоящую баталию. Когда же, ломая мел, отбрасывая его и беря новые куски, он исписал половину доски, неожиданно раздались аплодисменты молчащего зала.
Я не понимал ни строки, ни полстроки, ни одной формулы - для меня это был темный лес, арабские письмена. Антимир. Это была демонстрация (для меня!) моего полнейшего не то что невежества в математике - просто природного кретинизма в этой области знаний. И глядя на этих людей, которые воспринимают всю эту кабалистику как нечто совсем обыденное, как какую-нибудь самую тривиальную симфонию или балетный номер, я думал, что я очутился в какой-то стране чудес. Я даже не подозревал, что в математической аудитории, столь далекой от сантиментов и эмоций, могут рождаться аплодисменты. И я. понял, что Лео здесь котируется как математическая звезда первой величины. Тем временем Лео, исписав доску, "перелйстнул" ее и продолжал на чистой. Он писал быстро и неотрывно. Несколько раз поставленная им эффектная точка сопровождалась всплеском аплодисментов.
И каждый раз при этом Лика подторкивала меня в ребро пальцем. Я косился на нее,- все лицо ее в отблеске прожектора дышало гордостью и восторгом.
- Ты видишь, какой он,- прошептала она.- Ладно, идем,- потрогала меня за плечо, будто спектакль окончился, и выскользнула в коридор, вытаскивая меня за рукав.
Помогая ей надеть сапоги, подавая ей шубу, я видел в ее подбородке, складках губ, прищуре глаз, в самом взгляде его-Лео, казалось, он отразился в ней, как в осколке эеркала. И я опять подумал о ее способности перевоплощения, когда, как она говорила, теряешь себя, забываешь, что ты есть ты,-о полном растворении в другом "Я". Мне иногда казалось, что она преувеличивает эти свои способности, но сейчас я необычайно остро ощутил, что этот дар трансформации - от мимики к каким-то глубоким гормональным изменениям - действительно нечто врожденное, что-то такое, над чем она сама не властна.
- Какой он! А? - заглядывая мне в глаза, восклицала она на улице.-Ты не думай,-он для меня мальчишка.
И никогда между нами ничего не может быть. Но я... Ты просто не понял его, не разглядел за накипью.
- Ликуша, я никогда и не сомневался в его способностях, в таланте, в его знаниях.
- Нет, ты не понимаешь... Понять - это уподобиться. Стать подобным. Им. Самим. Тебя не хватает на это... Да. Ты нетерпим,- распалялась она.- Ты только себя знаешь. И все, что от тебя отличается,- уже не истина, как любишь ты выражаться.
Я молчал: я ничего не мог ей объяснить.
- Конечно,- продолжала она,- он не золото, не ангел... Он есть то, что он есть,- ученый, а все эти штучки-дрючки-наносное. Если хочешь-маска. А душой он ребенок, ей-богу. Да, повторяюсь, большой ребенок.
- Со вcем комплексом негативизма, эгоиз-ма, инфантилизма - в двадцать-то четыре года?
- Мы все с легкостью необыкновенной обвиняем в эгоизме других - у себя же в глазу бревна не замечаем... Ну что ты против него имеешь? Сам не знаешь.
- Да в сущности - ничего.
- Вот - весь ты! Ну прости. Я хочу, чтобы вы помирились. Ведь, в конце концов, многое сделано вами вместе. Ты просто не имеешь права отмахнуться. Надо быть терпимее к людям...
- Я и не собираюсь отмахиваться. Он может взять свое.
- Да, "возьми свои игрушки",- как в детском саду... А ты не думаешь, что здесь одно от другого неотделимо, что вы только вместе могли бы... принести человечеству, может быть, не для себя, для людей. Ведь и ты без него и все твое дело... может...
- Что - мое дело?!
- Ничего. Не будем ссориться. Последнее время мы встречаемся, только чтобы поссориться. Тебя нет-я скучаю. Думаю о тебе- как ты там... А стоит тебе приехать.
- Ну хорошо, я не буду приезжать.
- Не сердись... милый. Вадя! - Она меня так никогда не называла.- Ну пожалуйста! Знаешь,- оживилаcь она,-знаешь что?-пойдем в ресторан! Вчера я получила получку. Я угощу тебя нормальным обедом, а то ты там исхудал на сухомятке. Пойдем, миленький.- Она крепко стиснула мою руку и не отпускала.
- А Лео? Ты, видимо, обещала... ему...
- Я ему что-нибудь скажу... А вообще, я ему сегодня даже не обещала... Такси! - закричала она, щелкая пальцами.
И таксист, разбрызгивая снежную грязь, подкатил к поребрику.
Я вернулся в Пещеры взбаламученный, искореженный, верящий и не верящий в Ликину любовь, не понимающий, что происходит. И чтобы уйти от всего этого давящего, гнетущего, постоянно бередящего душу, я погрузился в работу. Я ходил и думал беспрестанно - в чем же дело; почему у меня не получается коррекция в точке последнего "жизневорота"? Думал до головной боли, до одури, до кромешных бессонниц по ночам... Нет, у меня решительно ничего не получалось с тормозом старости, и я решил отвлечься.
У меня явилась мысль: а что, если осуществить идею "восстания из праха", но теперь уже не амеб, а многоклеточных - например, летучих мышей. Почему именно летучих? - не знаю. В этом была какая-то средневековая кабалистика, а мне хотелось фантасмагорий. Мне нужен был праздник! Мне нужно было вновь поверить в свои силы.
Чтобы осуществить это рукотворное чудо, я решил воспользоваться голографией. Немало прошло времени, пока мне удалось сголографировать мышь когерентным лучом Рентгена в коллоиде биомассы,- тут пришлось повозиться и с выдержкой (она должна быть мгновенна), и с присадками, чтобы добиться особой четкости и контрастности... И вот однажды - при направлении опорного луча на застывшие дифракционные "волны" в коллоиде - летучая мышь ожила, возникла из этой биомассы, как Адам из куска глины.
Да, в цирке я имел бы потрясающий успех. Я штамповал мышей. Они вылетали из стеклянного чана с биоплазмой, как голуби из рукава Кио. Они облепили потолок, повиснув на электропроводах, на люстре, ухватились коготками крыл за гардины. Они проносились, тихо посвистывая, и едва ли не касались моих волос.
Я был, как дирижер за пультом.
В этот час опьяняющего триумфа ко мне вошли Лео и Лика. Упоенный своим экспериментом, я сразу не замeтил их прихода.
Представляю себе: я был похож на средневекового колдуна, демонстрирующего зарождение мышей из кучи помоев, или на маньяка, окруженного своими ожившими галлюцинациями. Во всяком случае, именно такое я прочел в глазах своих гостей, когда наконец увидел их. Они и в самом деле решили, что у меня нечто вроде маниакально-депрессивного психоза, и все эти мыши, вылетающие из чаяа, мистифицированы мною для удовлетворения моей маниакальной страсти, точнее - для компенсации научной несостоятельности. Что я попросту посадил в чан этих мышей загодя и теперь забавляюсь, как только могу, и бредово убежден, что силой мановения волшебного жезла вызываю этих упырей из ничего.
- Не верите?! - воскликнул я, втайне даже радуясь парадоксальности эффекта.
- Нет, что ты, что ты... верим, верим,- приторно-урезонивающе говорил Лео, осторожно приближаясь ко мне. - А что?.. Так бы вот и людишек строгать. По одной болванке. Выбрать этакого раболепного идиота, олигофрема, такое человеческое пресмыкающееся и нашлепать полмиллиончика... Чтобы за тебя - в огонь... Нет, без трепа... Посадить их на каком-нибудь острове в Великом океане. Провести всеобщие выборы... В губернаторах-сам, как и положено творцу. А?
- Блестящая мысль. Я займусь этим как-нибудь на досуге,- поддакнул я как бы между прочим.
- Да... да... шутки шутками...-Он шарил глазами, что-то соображая, а мыши тем временем зарождались в зеленоватой мути прозрачного чана, просвеченного щупающим лучиком. Я приоткрыл чан, и несколько мышей взвились под своды потолка.