«Ну откуда я знаю! — восклицает он резко. — Попробуй очаровать его или что-нибудь в этом роде. Ну хватит, хватит, конечно, ты сама знаешь, — говорит он с улыбкой, почесывая нос.
— Но мне лучше залечь на дно, я не хочу рисковать и попасться на глаза знакомым. Студию я оставлю за собой, а сам несколько дней поживу в провинции… Конечно, сообщу тебе… Нет, я уеду сегодня вечером, мне нравится водить ночью… Разумеется… Конечно, нет… Хорошо. Целую тебя… да, и я тоже». Он выключает телефон, тут же включает его снова и набирает номер, известный лишь ему одному — номер аппарата, врученного Палтусу. Тот откликается далеко не сразу. «Алло, да, — наконец говорит он, — слушаю. Ах, это вы… здравствуйте, месье». По первому впечатлению, голос Палтуса — не первой свежести; он напоминает вязкое сонное болото, гласные звуки лениво тянут за собой согласные.
В комнатушке Палтуса, как всегда, слабо освещенной огарком, находится тот самый долговязый, одетый в черное субъект, с которым Баумгартнер столкнулся тогда у двери; он что-то делает на маленьком карманном зеркальце с помощью лезвия «Жиллет», а что именно, не разобрать. Во всяком случае, этот высокий мрачный тип по ходу дела улыбается своей зловещей улыбкой.
«Что? — продолжает Палтус. — Чем вам так не нравится мой голос? Да нет, ничего я не наглотался, я просто спал, вот и все; когда меня будят, я всегда такой одуревший. А вы нет? (Высокий темный субъект изображает на лице саркастический хохот, но одной только мимикой, опасаясь сдуть две малюсенькие белые кучки, лежащие перед ним на зеркальце). Проблема в том, что мне скоро понадобится еще немного наличных. (Темный субъект энергично кивает). Как это не мечтай?! (Субъект хмурится). Да погодите же… Черт, он взял и повесил трубку!»
Выключив телефон, Баумгартнер принимается за сборы. Поскольку он весьма тщательно выбирает одежду, стараясь сочетать одни предметы с другими, а заодно пересматривает весь свой гардероб, эта процедура занимает у него больше часа, но торопиться ему некуда: он покинет Париж только к ночи. Доехав по кольцевому бульвару до Орлеанских ворот, он выберется на автостраду и направится к юго-западу Франции через Пуатье, который минует уже глубокой ночью.
В течение последующих недель Баумгартнер будет в одиночестве колесить по всей Аквитании, как заядлый турист, сменяя отели каждые три дня и проводя ночи только наедине с собой. Он не намерен путешествовать и действовать по какому-то определенному плану. Но вскоре он вовсе перестанет покидать департамент Атлантических Пиренеев и возьмется убивать время в немногих имеющихся там музеях, ходить каждое утро в церкви, посещать все туристские достопримечательности региона, а вечерами смотреть иностранные фильмы с французскими титрами в полупустых кинозалах. Иногда он будет часами наугад ехать по дорогам, едва глядя на окружающий пейзаж, рассеянно слушая передачи испанского радио и останавливаясь лишь затем, чтобы справить нужду на обочине, за деревом или в канаве, а иногда будет целыми днями валяться на постели в гостиничном номере, листая журналы и глядя телесериалы.
Баумгартнер, который явно стремится хранить incognito, постарается как можно реже беседовать с окружающими, а чтобы не утратить дар речи, будет ежевечерне звонить жене и раз в четыре-пять дней — Палтусу. Если не считать общения с этими двумя, то где бы он ни был — в «Кло Зефир» (Байонна), в гостинице «Мельер» (под Англе) или в отеле «Альбиция» (в окрестностях Сен-Жан-де-Люз), — он не заговорит и не познакомится ни с одним человеком.
16
Представьте себе перепуганного кролика, со всех ног несущегося средь бела дня по бескрайнему травянистому полю. Далее представьте себе хорька по имени Уинстон, который гонится за этим кроликом. А тот зная, что его норка уже недалеко, радуется в простоте душевной, что спасся от своего врага. Но едва он проскочит в свое убежище, стараясь залезть поглубже, как хорек, не отставший от него ни на шаг, впивается ему в горло и душит в темноте. Потом, уже не торопясь, вспарывает кролику живот и насыщается своей кровавой трапезой, о чем свидетельствуют хруст косточек жертвы и мерзкое чавканье победителя, который, набив живот и полагая, что заслужил отдых, засыпает рядом со своей растерзанной добычей.