Зато позвонили ему, и позвонили назавтра после этого инцидента: это была Мартина Делаэ, вдова его помощника, которую Феррер увидел в церкви возле станции «Алезья» в день похорон. Тогда у него создалось впечатление, что, несмотря на свою скорбь, вдова положила на него глаз, хотя он готовился всего лишь подставить ей плечо в трудную минуту. Но вот она позвонила ему в конце дня, под тем предлогом — в общем, вполне убедительным, — что Делаэ мог хранить свою страховку в галерее: она никак не может ее найти, а вдруг… — «Нет-нет, это исключено, — поспешил ответить Феррер, — он никогда не держал здесь никаких личных бумаг». — «Ах, как неприятно, — сказала Мартина Делаэ. — И все же, не могу ли я зайти к вам проверить; заодно посидим, выпьем, мне будет так приятно отдаться воспоминаниям!»
«Это довольно сложно, — солгал Феррер, совершенно не желая общаться по какому бы то ни было случаю со вдовой Делаэ. — Я только что вернулся из путешествия и должен очень скоро уехать опять, у меня крайне мало времени». — «Как жаль! Ну что ж, делать нечего, — говорит Мартина Делаэ. — А далеко ли вы ездили?» И Феррер, желая искупить, хотя бы в собственных глазах, свою ложь, вкратце рассказывает ей о поездке на Крайний Север. «Это великолепно! — восторгается вдова, — я всегда мечтала увидеть те края!» — «Да, там красиво, — сдуру отвечает Феррер, — очень красиво». — «Ах, как же вам повезло! — восклицает вдова еще более пылко. — Наверное, приятно отдыхать в таком замечательном месте!» — «Знаете, — возражает уязвленный Феррер, — я ведь, собственно говоря, не отдыхал там, это была деловая поездка. Я разыскивал экспонаты для своей галереи». — «Это чудесно! — опять восторгается вдова. — И что же, нашли?»
— «Ну, кажется, нашел кое-что, — осторожно отвечает Феррер, — но надо еще выяснить, насколько ценны эти вещи, я точно ничего не знаю». — «О, мне хотелось бы увидеть все это, — вздыхает Мартина Делаэ. — Когда вы думаете выставить их?» — «Пока не могу вам сказать ничего определенного, — говорит Феррер. — Но я, конечно, пошлю вам приглашение, как только…» — «Да-да, непременно пошлите мне приглашение, обещаете?» — «Обещаю», — говорит Феррер.
18
В течение всего вышеописанного периода Баумгартнер непрерывно разъезжал, останавливаясь только в самых комфортабельных отелях, пансионах и прочих гостиничных заведениях, щедро отмеченных в путеводителях большим количеством звезд. Так, например, в июле он провел двое суток в отеле «Альбиция», куда прибыл к концу дня. Номер, стоивший четыреста двадцать франков в сутки, на первый взгляд, был совсем неплох: чуточку слишком просторный, но весьма пропорциональный; мягкий свет проникал в комнату через застекленную стену размером 16x9, обрамленную прихотливым кружевом ползучих роз. Анатолийский ковер, многофункциональный душ, эротические (за отдельную плату) видеофильмы, меховое одеяло на кровати и вид на маленький парк с веселыми местными скворцами и заморскими эвкалиптами и мимозами.
Веселые шумные скворцы, устроившие свои гнезда под черепичной кровлей «Альбицин», в стенных отверстиях или дуплах эвкалиптов, самовыражались, как всегда, свистом, щелканьем, руладами и передразниванием своих пернатых собратьев; вдобавок они прекрасно освоили современный звуковой фон и включили в свой репертуар не только треньканье электронных игр, мелодичные клаксоны и хрипение частных транзисторов, но еще и звонки мобильного телефона, по которому Баумгартнер, как обычно, раз в три дня, вызывал Палтуса перед тем как улечься — и улечься довольно рано — в постель с книгой.
Затем на следующее утро он спустился — уже не с книгой, а с газетой, — на завтрак в пустой ресторан отеля. В этот ранний час здесь не было ни души. С кухни доносились приглушенные голоса и звон посуды, шорохи и мягкая беготня, в общем, совершенно неинтересные звуки; воздев очки на нос, он погрузился в чтение газеты.
Но вот, например, в настоящее время, то есть, несколькими неделями позже, Баумгартнер остановился в другом отеле, дальше на север, ближе к Англе, под названием «Мельер». Здесь вместо парка был двор, засаженный древними платанами, а в центре играл маленький фонтанчик, или, вернее, большая струя воды, которая, взмыв вверх, падала сама на себя с переливчатым кокетливым журчанием. Эти звуки обычно напоминают вялые снисходительные аплодисменты, но бывает, что они звучат более энергично и размеренно, как будто публика с энтузиазмом вызывает на сцену любимого артиста.