— И что вы сделали тогда? — снова встряла Наташа и, не дожидаясь ответа, добавила свойственным ей приказным тоном: — Вам нужно выбросить браслет с моста! И немедленно!
— Я выбросила его, — безнадежно сказала Мира. — С моста. В Днепр. Муж заставил меня сделать это, да я и сама… сама хотела. Мы оба видели, как он упал в воду. В тот вечер мы помирились, занимались любовью, мы оба были счастливы. И на следующее утро я пошла на работу, убежденная: сегодня начинается моя новая жизнь…
Весна была еще угловатой, плоской девчонкой, не осознающей своей будущей власти и красоты. Она смотрела на мир угрюмым взглядом исподлобья и хныкала моросящим дождем. Но Мире она казалась прекрасней всех прекрасных принцесс.
Мир был теплым и влажным, словно Господь вдохновенно нарисовал его с утра серой акварелью и на рисунке еще не просохли краски. Мира не стала открывать зонт. Она шла, подставляя лицо протекающему небу, глядя влюбленным взглядом на людей с еще не проснувшимися лицами, на небосвод, треснувший ветвями еще голых ветвей, на витрины еще не открывшихся магазинов, и голова ее кружилась от реальности этого счастья.
Она чувствовала себя как смертник, которому накануне казни зачитали приговор о помиловании.
Ее плоть, разбуженная любовными ласками Леонида, урчала довольной кошкой. Сколько времени они не занимались сексом! Бесконечность, если не считать ритуального супружеского акта, закрепившего их недолгий акт перемирия. Но тогда Мира лишь безропотно отдала свое тело, в то время как душа ее витала где-то вне, а тело, лишенное души, было по-монашески унылым и безжизненным. Оно лишь неприязненно терпело прикосновения мужа, морщило лоб и со вздохом раскрывало губы, не способные растаять от поцелуев.
Но сегодня, впервые за много-много месяцев, Мира вновь ощущала себя женщиной, человеком — божьей и грешной.
Она выбросила чертов браслет, а вместе с ним морок, ослепивший ее душу, ненависть к жизни, презрение к любви, страх смерти, вернув себе зрение, слух, нюх, вкус, все положенные человеку чувства и инстинкты.
«Слава богу, что я решилась вышвырнуть его из своей судьбы!» — сияла она всеми фибрами души. И лишь где-то высоко, запертая на чердаке сознания, пискнула крысой паскудная мысль: „Вместе с браслетом нужно было уничтожить и рассказ, и твой начатый роман…“»
Но Мира отказалась услышать ее. Окрыленная, согретая хмелем любви и счастьем «просто жить», она не хотела признаваться себе, что у нее никогда не хватит духу убить собственные произведения. И если бы сейчас она жестоко поставила себя перед выбором, на одной чаше которого лежала б ее новая жизнь, а на другой — полтора ее творенья, весы заходили бы ходуном, как взбесившиеся качели, превратились бы в perpetuum mobile. И она скорее бы получила патент на изобретение вечного двигателя, чем смогла бы остановить их, приняв хоть какое-то определенное решение.
Куда легче было просто не замечать эту проблему, отложить ее на потом и не портить себе настроения.
Войдя в редакцию, Мира улыбнулась во весь рот охраннику:
— Доброе утро!
Он обалдело посмотрел на нее, не узнавая. Естественно, до сих пор он не видел ее настоящего лица. Ее лицо было вывернуто наизнанку, повернуто внутрь самой себя.
— Прекрасная погода, правда! — не унималась Мира.
Охранник с сомнением перевел взгляд на окно, исцарапанное каплями дождя, и промычал в ответ нечто невразумительное.
Мира пошла по коридору, нетерпеливо разматывая на ходу серый клетчатый шарф. «По всей видимости, он решил, что из тихой сумасшедшей я превратилась в буйную!» — довольно подумала она. Минуя двери маленькой кухоньки, Мира услышала посапывание электрического чайника — кто-то из журналистов уже готовил себе первую чашку утреннего кофе.
— Такие чудные, плетеные, с остреньким носиком, на маленьком каблучке, — донесся до нее щебет Валечки.
— Все равно дорого, — ответила ей Лина.
— Как называется магазин? — уточнила Леночка-белочка.
— Девочки, — крикнула им Мира, — сделайте чашечку и для меня. Сейчас только пальто сниму…
Она побежала в кабинет, размышляя по дороге, что неплохо было бы и ей обновить к лету гардероб.