Эта сцена казалась столь восхитительной и оторванной от моей жизни, что я даже не сразу узнала их. И лишь приглядевшись, с изумлением поняла: эта женщина — я, а мужчина — Валерка.
— Насмотрелись? — Иванна подцепила клубок, и изображение исчезло.
— Неужели это будет? — возбужденно воскликнула я. — Неужели такое может быть со мной?
Карамазова скривилась и нехотя подтвердила:
— Если произнесете заклинание.
— Скажите мне его! За любые деньги!
Ради того, чтобы увиденная мною сцена стала явью, я была готова выплачивать Таньке долг хоть всю оставшуюся жизнь!
— Вам понравилось? Любите самоутверждаться за счет других? — неодобрительно резюмировала ведьма и вздохнула: — Ладно. Во всяком случае, ничего страшного вам вроде не угрожает.
В ее словах слышалось сомнение.
— Запомните, после того, как вы скажете известную вам часть заклятия, нужно повторить ее еще раз с точностью до наоборот.
— Я — это ты, ибо… — начала я.
— Нет. Навыворот. Я — отэ ыт, оби…
— Я поняла. Для этого, — я беспокойно поежилась, вспоминая болезненность ритуала, — придется повторить все сначала?
Впрочем, ради того, чтобы увиденная мною сцена стала явью, я была готова исполосовать себя ножом с головы до пят!
— Нет, — печально возразила колдунья, — достаточно подойти к зеркалу в двенадцать, положить ладони на стекло и произнести заклинание целиком.
Она насупилась и замолчала, явно недовольная собой и своими советами.
— Сколько мы вам должны? — подвела итог встречи Таня, с деловым видом доставая из сумки кошелек.
Но даже тут ей не удалось покрасоваться всласть.
— Нисколько, — неприязненно отмахнулась ведьма. — Я не смогла вам помочь. Вы пришли слишком поздно. А тот, кто придумал завязку этой истории, редко завершает свои труды хеппи-эндами.
Глава третья
Белое потное тело билось на горячих скомканных простынях. Темнота сжирала реальность, обгладывала все наносное — позы, привычки, индивидуальность. Яростно освобождая нутро — похоть — вечный инстинкт совокупления. Пошлое, презрительное слово было сейчас огромным и великим, как храм. Не было «Я» — существовало лишь «Мы» — цельное, сильное, единое. У него не могло быть конфликтов, раздоров, ссор. Одно желание и одна плоть, змеящаяся, многорукая, неделимая. Его руки, расплющивающие мою грудь, были моими руками, мои ноги, обвивающие петлей его спину, — частью его плоти, губы перемешались во рту. Близость — безвкусное, официальное слово! — стала пронзительной, пронзающей, когда двое влипают, врастают друг в друга, и нерушимая твердь кожи, очерчивающая границы «Я», вдруг разрывается, как вода, с плеском заглатывающая тебя в свои глубины. И ты захлебываешься ею, вбираешь ее податливое естество огромными пульсирующими глотками. И вода становится тобой, а ты — водой.
Тело закричало, выгнулось и обмякло, медленно распавшись на две половинки — меня и Валерия. Они лежали на кровати, чувствуя, что безвременье тает, обретая день, час, место. Зная: сейчас великое «Мы» рухнет, как карточный домик, расчленившись на два противоборствующих «Я» и предчувствуя болезненность этого разрыва.
Его рука потянулась к бра — зажегся свет. Мир снова стал реальным и ограниченным. Я выпрямилась на подушке, пошарила в поисках сигарет, нашла пачку.
— Не кури, — приказал Валера.
— Но ты же знаешь, я люблю курить после этого… — просительно начала я.
— А ты знаешь, что я не люблю, когда ты куришь, — отрезал он. — Лучше принеси мне выпить.
Я обиделась.
— Встань и принеси, я тебе не прислуга.
— Ладно, уже поздно, мне пора домой.
— Ты не останешься?
— Не могу.
— Не могу или не хочу?
— Не могу.
— Тот, кто хочет, всегда найдет возможность, кто не хочет — отмазку! — Я демонстративно закурила.
— Хорошо: я не хочу. Ты уже испортила мне настроение.
Валера встал с кровати, брезгливо, по-кошачьи отряхнулся и полез в штаны.
— Останься, пожалуйста… — Я растерянно вертела в руках пачку синей «Примы». — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты уходишь сразу после этого…
— А я считаю, самое разумное, что я могу сделать, — сбегать сразу после секса. Мы никогда не сможем жить вместе, — добавил он убежденно.
— Почему?