Периодически Мира испытывала разрушительное желание послать к черту всех, кто мешал ей навсегда поселиться там: работу, хозяйство, собственного супруга. Уволиться, развестись, оборвать все связи и унестись в неведомые дали.
ЭТО имело над ней наркотическую власть. В промежутках между писательством она ощущала мучительную ломку, все более болезненную с каждым днем. Она и впрямь напоминала себе наркомана, который постоянно пытается забиться в угол, подальше от всех, чтобы нюхнуть свой «новый мир». Но иногда в ее голове всплывала иная ассоциация.
Разве не то же испытывают монахи, вступившие на путь к Богу? Это почти осязаемое ощущение, как от твоей кожи постепенно отшелушиваются все наросты материальной жизни — мода, карьера, бытовые удобства, семья. Необходимые ценности социального «Я» вдруг оказываются ненужными и наносными.
Когда-то из любопытства она купила в Киевской лавре книжечку со списком грехов и с искренностью мирской твари поразилась тому, что для истинно верующих считается греховным даже такие невинные вещи, как гурманство, любовь к красивым вещам, забота о коже и волосах, смех и веселье.
Но сейчас она, словно по ступенькам, шла постулатами этой церковной книги и, когда внезапно поймала себя на желании остричь свои длинные волосы, дабы трудоемкий процесс ухода за ними не отвлекал ее от ТВОРЕНИЯ, впервые осознала причинно-следственную связь.
Все просто. Идя по лестнице вверх, ты с каждым шагом ощущаешь, насколько неважны эти суетные мелочи, как глупо тратить на них силы и время! Потому-то уход в монастырь и начинается с пострига!
Она безжалостно остригла тщательно лелеемый метр русых волос и безразлично пережила скандал с мужем, разразившийся по этому поводу. Мира понимала: если будет нужно, она принесет в жертву даже его. Работа в газете уже лежала на алтаре. Мира балансировала на грани увольнения. От решающего поступка ее удерживало только одно: осознание, насколько несопоставима ее глобальная готовность к жертве с мизерными результатами труда.
Несколько написанных ею рассказиков явно не могли претендовать на Нобелевскую премию. Когда, решившись наконец, она показала их редактору, тот лишь удивленно посмотрел на нее: «Мирочка, зачем вам ЭТО нужно? У вас прекрасные задатки. Если бы вы больше работали, то могли бы через несколько лет претендовать на «Журналиста года».
Но звание «Журналиста года» привлекало ее не больше, чем титул чемпиона мира по тяжелой атлетике. Да, ее произведения были коротенькими, сопливыми, чересчур женскими, с «картонными» характерами и диалогами. Но все равно ничто не могло сравниться с тем огромным, захватывающим счастьем, которое она испытывала, создавая их.
Пусть образы, рисуемые ею, напоминали кривобокий домик на детском рисунке — это не уменьшало ее безраздельной власти над своим миром. Ее герои делали лишь то, что она хотела, она одна была вправе даровать им любовь и боль, награду или раскаяние Она могла одевать своих героинь в баснословно дорогие платья, отправить их в Париж или на Канары, научить их летать и плавать под водой без скафандра, дать все и все отобрать.
Творя свой мир, она чувствовала себя одновременно Господом Богом и беспечной девчонкой, играющей в куклы.
Быть Богом и ребенком в одном лице — возможно ли выдумать более прекрасную профессию?
Ни за что на свете она не отречется от ЭТОГО. Скорее откажется ради него от всего на свете!
Видимо, уловив эту грозную тенденцию, муж предпринял попытку к примирению. После недельного бойкота супруги он сказал, что у него было время обдумать сложившуюся ситуацию и принять решение.
«Я больше не буду тебя упрекать, — неуверенно пообещал он. Но вполне уверенно добавил: — Я не хочу потерять тебя. Мы были так счастливы раньше… Но теперь я совсем перестал тебя понимать. Разве плохо быть журналисткой? Разве не круто? Такая модная профессия. И платят хорошо. А писатели… Кому на Украине нужны писатели? Да у нас и нет никаких писателей, а если и есть, их все равно никто не знает! Но если ты так сильно хочешь… В конце концов, это твое право».
Его капитуляция была объявлена на удивление вовремя. За несколько месяцев писательских потуг Мира все чаще сомневалась в своем таланте, все отчаянней занималась самоедством, и ее литературный экстаз сменялся не менее экстатичным отчаянием.
Она могла! Но не смогла! Подобно Алисе Кэрролла, она обнаружила дверцу в волшебный мир, но сумела протиснуть туда только палец. А долгожданный флакончик с надписью «Выпей меня!» упрямо отказывался материализоваться.