Естественно, никто не сомневался, что не будет отказано выпустить Котту под залог. Он был сын сенатора, а значит, на него распространяется неписаный закон положение обязывает. Не я один предполагал, что, как это обычно бывает в тех случаях, когда кому-то грозит судебное преследование, а он не может ничего предложить в своё оправдание, Марк воспользуется возможностью тихо ускользнуть из Рима, и пусть дело решается заочно, тем самым сберегая время и деньги и помогая избежать лишних затруднений всем, кто в нём замешан. Но Марк не сделал этого. Он решил остаться в городе и предстать перед судом. Но я удивился ещё больше, когда через несколько дней после того, как ему было предъявлено обвинение, я вернулся домой после целого дня, проведённого в судах, и обнаружил Котту, который дожидался меня, чтобы поговорить.
Он сидел в кресле Корнелии, вертя в руках кубок с вином, принесённый ему рабом. Он поднялся, когда я вошёл. Должно быть, на моём лице отразилось изумление, и он усмехнулся.
— Да, это я, Публий, — сказал он. — Пока ещё не в Африке, как видишь.
— Ну как ты, Марк?
— Цвету и пахну. — Он заглянул в свой кубок. — А как Прокул?
— Всё ещё тяжело переживает. — Я присел рядом на стул. — Брат присмотрит за ним ещё несколько недель. Ну, и за ребёнком тоже.
Вошёл раб, чтобы забрать у меня плащ, и я попросил его принести воды для меня и ещё вина для Котты.
— Нет, мне больше не надо, спасибо. — Котта поставил кубок на стол. — Я ненадолго. Я только пришёл попросить тебя об одолжении.
— Каком одолжении?
Котта посмотрел на меня. Лицо его было мрачным, но глаза блестели.
— Я хочу, чтобы ты защищал меня на процессе об убийстве, — ответил он. — Хочу, чтобы ты был моим адвокатом.
Наверно, я, как дурак, разинул рот от удивления, потому что он засмеялся.
— Я серьёзно, Публий, — сказал он. — О, ты, конечно, будешь только помощником. Вести дело отец попросил Цезанния Филона.
— Ты не в своём уме! — Снова появился раб, и я махнул ему, чтобы он уходил. — Я никогда в жизни даже не говорил перед присяжными, не то что выступать защитником в процессе об убийстве!
— Ну так сейчас самое подходящее время, чтобы начинать, — заявил он. — А что касается твоей карьеры, то это не нанесёт ей ущерба, это я тебе могу обещать.
— Ради бога, кому это пришло в голову?
Котта пожал плечами.
— Думаю, что мне, — ответил он. — Но я посоветовался с отцом, поэтому не волнуйся, назначение официальное.
— Но почему я? Я имею в виду, вокруг полно ораторов намного опытнее меня. А Филон — самого высшего ранга. И как он отнесётся к тому, что в подчинении у него буду я?
— Публий, ты недооцениваешь себя. — Котта снова сел в кресло. — В любом случае, пусть лучше это будешь ты, чем кто-нибудь более опытный, но не заинтересованный лично. — Он нахмурился. — Валерия много о тебе думала. Ей было бы приятно знать, что кто-то... что один из членов семьи взялся за это дело. И я надеялся, что ты тоже хотел бы этого.
— Я, конечно, хочу. Дело не в этом. Процесс об убийстве — не игрушка. Что станется с тобой, если я всё испорчу?
— Не испортишь.
— Это очень даже возможно. — Я встал и принялся расхаживать по комнате. — Кто обвинитель?
— Марцелл.
Я в ужасе остановился, повернулся лицом к нему.
— Марцелл? Да он один из лучших юристов в городе! Марк, ты сошёл с ума!
Марк спокойно смотрел на меня.
— Я так решил, — произнёс он. — На мою ответственность. Полную. Ты сделаешь это? Ради Валерии?
Я колебался. В общем, всё могло быть не так уж и плохо. В судебном процессе помощник играет второстепенную роль. Он как солдат-пехотинец под началом полководца — делает, что ему велят, придерживаясь в споре равнин, в то время как его более опытный коллега штурмует вершины. Написать речь мне не составило бы труда — я знаю, что сочинять могу довольно неплохо, — и поскольку Филон оставляет перекрёстный допрос за собой, а он так и поступит, то мне удастся произнести речь, не опозорившись вконец. Котта был прав. Я обязан ради Валерии помочь её жениху всем, чем смогу.