Во время нашей верховой прогулки по Камино-Реаль и предместьям города жители стекаются нас приветствовать. Генерал Бельграно улыбается и раскланивается. От него как бы исходит сияние. Это настоящий святой в генеральском мундире. Мы едем по улицам Асунсьона не среди враждебной толпы, а среди тысяч горячих приверженцев, сыновей этого красного Иерусалима Южной Америки. Эчеваррия беспокойно ерзает в седле; у буквоеда чешется язык: без оси, без распорядительного центра, каким является Буэнос-Айрес, и вне орбиты права содружество свободных и независимых государств, о котором вы говорите, сеньор первый алькальд, будет мертворожденным и бесформенным. Послушайте, досточтимый доктор, ни вам, ни мне не следует противиться тому, что в природе вещей. Посмотрите на этот простой народ, который, как и все, жаждет свободы и счастья, посмотрите, как он кипит! Эти реальные, живые существа шумно приветствуют нас, взывают к нам, вручают нам свою судьбу — нам, сомнительным людям, уже не помнящим родства, кичащимся своими идеями, которые мертвы, если мы не претворяем их в действия. Они рукоплещут нам, но они и судят нас. Они ждут своей очереди. Им суждено замкнуть круг. Посмотрите, доктор, на эти машущие нам мозолистые, черные руки! Они обожжены солнцем, но они чисты. Они тянутся к нам, чтобы сделать из нас светильники, чтобы зажечь нас, передав нам свой жар! Сами по себе мы, залитые светом, лишь отбрасываем тень, лишь дымим. Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, сеньор первый алькальд. Не меня вам надо понять, доктор Эчеваррия. Вам надо понять их. Генерал Бельграно их уже понял.
Мы старались перекричать шум, но не слышали собственных слов и только по движению губ угадывали слова другого. Я уже привык к тому, что меня не понимают доктора, доктор Эчеваррия. Ваш Тацит скажет, что концепция конфедерации будет злонамеренно использована в парагвайских дебрях самым варварским из тиранов. Он клевещет на меня. Он клевещет на вас, говоря о вашей полной слепоте и глухоте. Это слово, зафиксированное в договоре и получившее таким образом зримую форму, говорит ваш Тацит, не замедлит привести в брожение все народы Рио-де-ла-Платы, дав точку опоры анархии и знамя сторонникам политического и социального разъединения, которое поставит под удар достижения революции и обессилит общество, даже если потом преобразуется в конституционную форму, синтезирующую органические элементы жизни наших народов. Ваш Тацит со своим неправильным синтаксисом одновременно утверждает и отрицает последнее, уповая на английскую колониальную опеку. Но не из этой материи мы должны выкроить платье, которое всем нам придется впору, не то вопреки утверждениям Тацита-генерала (генерала-разбойника) обновка, шитая белыми нитками, будет переходить из рук в руки, пока не превратится в окровавленное, заразное тряпье. Ваш образ, сеньор первый алькальд, весьма красочен. Но, как и всякий образ, обманчив. Мы имеем дело не с образами и не с платьем, а с политическими реальностями. Мы не портные. Мы мыслящие люди. Нам нужно править и устанавливать законы по примеру мудрых законодателей античности. Извините меня, доктор, но конгресс Буэнос-Айреса или Тукумана будет иметь место не в античности. Не хотите же вы, чтобы конфедерация, еще не родившись, устарела на две тысячи лет. Ныне, сеньор юрисконсульт, в этой банке с пауками, которую являют собой в совокупности наши колонизированные провинции, мы, «просвещенные люди», как вы провозглашаете, должны сначала создать учреждения, с тем чтобы они в свою очередь устанавливали законы, воспитывали людей, приучали их быть людьми, а не шакалами, норовящими урвать чужое. Используйте свою вкрадчивость, свою проницательность, свое знание людей и практической жизни не для того, чтобы подрывать наши планы, а для того, чтобы расстраивать интриги, которыми хотят нас опутать враги нашей независимости. Если вы считаете, что наши народы рождены для вечного рабства, то это не делает вам чести. Посмотрите на этот народ, так восторженно приветствующий нас, еще верящий в нас. Неужели вы думаете, что эти люди просят, чтобы мы снова превратили их в рабов, на этот раз в рабов привилегированного меньшинства, которое с такой же выгодой для себя эксплуатировало бы их, как их прежние, иностранные хозяева?