А для меня прошлое уже слилось с будущим. Ложную половину моего черепа мои враги продержат на чердаке в коробке из-под вермишели целых двадцать лет.
Как читатель увидит из приложения, также и это предсказание Верховного полностью сбылось. (Прим, сост.)
Остальное мне уже не принадлежит. Какой череп, раздробленный врагами родины, какая частица мысли, какие люди, оставшиеся в стране, живые или мертвые, не будут впредь нести на себе моей печати, неизгладимей, словно выжженной раскаленным железом, печати: Я — ОН? Это нетронутое и непреходящее, сохраняющееся впрок достояние еще не обретшей себя расы, которой волей судьбы выпали на долю страдание вместо радости, не-жизнь вместо жизни, ирреальность вместо реальности. На ней останется наша печать.
Мой личный врач — единственный человек, который имеет доступ в мою спальню и у которого в руках моя жизнь, — сумел лишь укрепить мое нездоровье. А вот лекарства Бонплана, находившегося больше чем за сто лиг от меня, помогали мне в возмещение политических трений, причиной которых он же и послужил. Я отпустил его только после того, как вельможи и знаменитости всех стран перестали докучать мне, требуя его освобождения. Я предоставил им поливать меня грязью, но не допустил, чтобы ученые, государственные деятели, сам Наполеон или кто угодно, хоть Александр Македонский, хоть семь мудрецов Греции, вообразили, что могут заставить меня отклониться от моих начертаний. Разве не угрожал Симон Боливар, как напомнил об этом отец Перес на моих похоронах, вторгнуться в Парагвай и раздавить свободный американский народ, чтобы освободить своего французского друга? От чего освободить? Ведь французик-натуралист пользовался здесь большей свободой, чем где бы то ни было, и благоденствовал так же, как любой гражданин этой страны, когда научился подчиняться ее законам и уважать ее суверенитет. Разве сам Эме Бонплан не заявил, что не хотел покидать Парагвай, где нашел потерянный рай? Так что же, освободить его хотели или вырвать из райского сада? Что за жульничество скрывалось за требованиями сильных мира сего, использовавших как предлог для своих мошеннических происков этого бедного человека, который здесь был богат миром и счастьем? Достоинство правителя должно быть выше его желания избавиться от поносов, то бишь от поношений. Я отпустил Бонплана, вернее, выслал его против его воли, только когда ко мне перестали приставать и мне самому так заблагорассудилось. Я отпустил его и снова попал в руки лейб-медика с его микстурами, помогающими как мертвому припарки.
Послушай, Патиньо, что бы ты сказал о человеке, который, будучи другом великих людей всего мира, будучи сам знаменитым ученым, вдруг забрался в глушь сельвы под предлогом сбора и классификации растений? Что сказал бы ты о столь важном лице, которое почему-то обосновалось у границ нашей страны? Я бы сказал, сеньор, что тут за сто лиг можно почуять неладное. Французик тишком и молчком пустился конкурировать с парагвайским государством. Контрабандой разводя йербу-мате под видом медицинских и других трав, великий человек непрестанно высматривал, что происходит у нас, стакнувшись с заклятыми врагами нашей страны. Заодно с Артигасом, главарем бандитов и грабителей, который теперь стал вольным парагвайским крестьянином — звание куда более высокое, чем титул Протектора Банды-Ориенталь; с наместником протектора в Энтре-Риос, подлым предателем Панчо Рамиресом, этим стервятником, который в конце концов попал в клетку; с другим подручным Артигаса, индейским изменником-каудильо Николасом Арипи, и со всякой сволочью помельче знаменитый путешественник и ученый принялся искать поживы в нашей отчизне. Почему? По какому праву? Не сказал ли бы ты, что этот великий человек — интриган низкого пошиба, гнусный шпион? Конечно, сеньор, без всякого сомнения! Прохвост и подлый шпион, которого следовало бы поджарить на вертеле. Ну уж ты перехватил, мой любезный секретарь- людоед. Я ограничился тем, что послал отряд в пятьдесят человек против вторгшейся к нам орды индейцев- бродяг, воров и буянов во главе с проклятым Арипи, который стал телохранителем, но также и хозяином француза (как это часто бывает с мошенниками, исполняющими обязанности секретарей). При захвате шайки злоумышленников пострадал и ученый, раненный в голову. Шпионское гнездо было разгромлено. Только одному индейцу удалось ускользнуть благодаря глупости и нерасторопности моих солдат. Я приказал, чтобы пленному оказывалось всяческое внимание и даже чтобы хорошо обращались с четырнадцатью индианками и оравой негров, захваченных вместе с ним. Я отвел ему для местопребывания лучшие земли в селении Санта- Мария, где сами солдаты, захватившие его в плен, построили ему усадьбу. Что ты на это скажешь? Сеньор, я могу только повторить то, что не раз говорил с того времени, когда произошли эти события: Ваше Превосходительство — добрейший из людей и великодушнейший из правителей. Особенно по отношению к этому подлому шпиону! А теперь возьми назад свое фальшивое негодование. Этот подлый шпион, попав в плен, начинает облегчать мои недуги, ничего не прося в обмен. Что ты скажешь по этому поводу? Что это святой человек, сеньор! Хотя, если вдуматься, Ваше Превосходительство, не такой уж святой, не такой уж святой, ведь он это делал не ради удовольствия, а по обязанности. Конечно, ты думаешь, что пленный ученый, недавно прибывший от наполеоновского двора в эту сельву, мог безнаказанно прервать нить моей жизни. Конечно, Ваше Величество... то есть Ваше Превосходительство! А ты сделал бы подобную вещь, мой многоумный секретарь? Я? Нет, сеньор! Упаси от этого господь вашего верного слугу! Такие вещи нельзя делать с бухты-барахты, Патиньо. Когда у меня зудит глаз, я ищу глазные капли, а не колючку кокосовой пальмы. У тебя зудит зад. Не воображай, что уймешь зуд, если чешешься о мое кресло. Ты кончишь петлей. Тебе это на роду написано. Считай, что это уже произошло.