Большая ошибка, сказал сам Грансир, — думать, как думают в Париже и в Лондоне, что диктатор Парагвая не отпускает Бонплана по причине личной ненависти или по капризу. Нет, господа, дело обстоит не так, и, если бы не крайне трудное положение, в котором находится диктатор Парагвая, окруженного неспокойными республиками, если бы не его горячее желание заставить всех уважать его страну и установить свободное общение между нею и остальным миром, г-ну Бонплану не приходилось бы вот уже пять лет томиться в плену вместе с другими французами, итальянцами, англичанами, немцами и американцами, которым выпала та же участь. Наконец кто-то кое-что понял. Эти немногие узники особого рода, не принадлежащие к числу предателей и заговорщиков, взяты в заложники ради свободы целого народа. Думать, что Верховный Диктатор способен поддаться страху и уступить угрозам, — значит плохо знать его дух и характер, добавляет Граисир. Да, господа, это значит плохо знать меня. Не верите, спросите у самого Боливара, которому я даже не ответил на его ноту, эту смесь мольбы, жалобы и угрозы. Или у Пэриша, генерального консула Британской империи в Буэнос-Айресе, и других авантюристов рангом пониже, которые осмелились сунуть нос в Парагвай, — они тоже могут кое-что сказать на этот счет. Граисир правильно писал барону Гумбольдту. Истины ради я должен сказать, замечает француз, что, судя по всему, что я здесь вижу, жители Парагвая в последние 12 лет пользуются полным покоем благодаря хорошему управлению. В этом отношении Парагвай являет разительный контраст с другими странами, где я побывал до сих пор. Здесь путешествуют без оружия; по большей части даже не запирают двери домов, потому что всякий вор карается смертной казнью, а владельцы дома или коммуна, где произошло ограбление, обязаны возместить потерпевшему убытки. Нищих не видно; все работают. Дети учатся за счет государства. Почти все жители умеют читать и писать. (Я опускаю его суждения обо мне, поскольку мне докучают даже искренние похвалы со стороны частных лиц.) Быть может, со временем эта страна приобретет большую важность для европейской торговли. Диктатор весьма раздражен поношениями по его адресу, которые правительство Буэнос-Айреса распространяет в европейской печати. Вчера я имел случай побеседовать с одним земледельцем, соседом Бонплана, с которым тот видится каждый день. Этот земледелец утверждает, что Бонплан прекрасно чувствует себя, возделывает земли, отведенные ему диктатором, занимается медициной, перегоняет мед на алкоголь и по-прежнему с увлечением собирает и описывает растения, изо дня в день пополняя свои коллекции. «Узник» Бонплан писал своему коллеге, ботанику Делилю: «Я все такой же веселый и бодрый, каким вы меня знали в Наварре и Мальмезоне. Денег у меня немного, зато все меня любят и уважают, а для меня это и есть настоящее богатство».
Я позволил ему увезти с собой все свое имущество — скот, деньги, коллекции, бумаги и книги, ликерно-водочную фабрику, столярную и слесарную мастерские, кровати и прочую обстановку госпиталя и родильного дома. Парагвайские крестьяне проводили француза до границы и простились с ним с пением гимнов, плачем и хвалебными кликами. Батальон, расквартированный в Итапуа, эскортировал флотилию путешественника при переправе через Парану. Овация не смолкала, пока толпа не потеряла его из виду. Солдаты из эскорта по возвращении рассказали, что, едва он ступил на другой берег, у него украли четырех лошадей. Сразу видно, что мы уже не в Парагвае! — сказал дон Амадео, обернувшись в нашу сторону со слезами на глазах. Воспользовавшись этим, коррентинцы украли у него остальных лошадей вместе с поклажей.