Но это уже другое дело».
Не я ли крюк, на котором висит ноктоуз зловонной буссоли? Сжимая руль, лоцман украдкой поглядывает на меня и время от времени меняет румб, лавируя между предательских песчаных банок. Однако, отягощенная плотной массой вони, более весомой, чем груз, сумака погружается ниже ватерлинии. Добро пожаловать, звериный запах, если ты один! Мой спутник, мой товарищ. Бесполезно собираться с мыслями, разбегающимися под яростным натиском жизни. Я останавливаюсь на том, что мне памятно: на том, как взывают к Живому, который не умирает и не умрет. К имени Того, кому принадлежит слава и непреходящность. Но не слова. Слова ничьи. А мысли принадлежат всем и не принадлежат никому. Точно так же как эта река и как животные. Они не знают смерти, не знают воспоминаний. Беглецы из прошлого и из будущего, они не имеют возраста. Эта вода вечна, потому что быстротечна. Я вижу ее, касаюсь ее именно потому, что она в одно и то же мгновение утекает и притекает. Жизнь и смерть образуют пульс ее материи, и это не только фигуральное выражение. А что я могу сказать о себе? Я значу меньше, чем текущая вода. Меньше, чем животное, которое живет и не знает, что живет. В эту минуту, когда я пишу, я могу сказать: моему рождению предшествовала бесконечная длительность. Я всегда был Я; иначе говоря, все, кто говорили Я в течение этого времени, были не кто иные, как Я и Он вместе. Но к чему накапливать столько глупостей, которые уже изрекали и повторяли другие глупцы. В ту минуту, в эту минуту, когда я сижу на прочной вони, я не думаю о таком вздоре. Я четырнадцатилетний мальчик. Иногда я читаю. Иногда пишу, примостившись на корме среди кип йербы и тошнотворно пахнущих шкур. Беззаботность. Забавы. Я еще не выделился из природы. Время от времени я опускаю руку в теплую воду.
Мы в пути уже двадцать дней. Человек, который называет себя моим отцом и который теперь занимается торговлей, командует своим судном, выглядывая из-за бочек, как из бойниц крепости. Он плывет в порт Санта-Фе, где неумолимо взимается пошлина на табак вместе с другими грабительскими налогами на парагвайские товары.
Мой предполагаемый отец решил послать меня в Кордовский университет. Он хочет, чтобы я стал священником. Хочет, чтобы я стал плутом. Хочет избавиться от моего докучливого присутствия. Но также хочет сделать из меня свою опору после того, как его отпрыска выдубят в церковной дубильне. Пока что он погрузил меня на сумаку вместе с кожами и специями, салом и маисом. Я последний, самый никудышный из его товаров.
Кто-то, возможно знатная дама, которая считается его женой и моей матерью, предсказал: «Когда-нибудь этот невзрачный мальчик проклянет своего отца на вершине Серро-дель-Сентинела!» Знатная дама была нема. Из-за какой-то болезни горла она потеряла речь. По крайней мере я никогда не слышал из ее уст человеческого голоса и даже напоминающего его звука. Так что предсказание, должно быть, было написано на табличках, которыми она пользовалась для общения. Однажды во время сиесты, когда она спала, я утащил у нее грифельную доску и мелки. Истолок их молотком в порошок. Затоптал в землю на пустыре. Ее снабдили новыми грифельными досками и мелками. Она опять написала, теперь более твердым почерком: «Когда-нибудь этот невзрачный мальчик проклянет своих родителей!» Написав это, немая сломала грифельную доску и разразилась рыданиями. Она безостановочно плакала семь дней кряду. Приходилось то и дело менять ей мокрые от слез простыни, наволочки, пододеяльники. Никто не знал, что это значит. Возможно, кто-нибудь из друзей дома — полковник Эспинола-и-Пенья (о котором тоже ходили слухи, что он мой отец), или хитрый брат Веласко, или кто-то еще — прочел в какой-нибудь книге это загадочное пророчество. Няня повторяла его в своих песнях. Она пришила его к подкладке моей судьбы.
Я никогда никого не любил, иначе я это вспомнил бы. Что-нибудь осталось бы от этого в моей памяти. Я любил только во сне, и тогда предметом моей любви были животные. Фантастические, потусторонние животные. И неописуемо совершенные человеческие существа. В особенности одно, в котором воплощались они все. Призрак-женщина. Звезда женского пола. Блуждающая комета. Неземное создание, сияющее белизной. С голубыми глазами. С длинными-длинными волосами, которые проступают сквозь дымку, заволакивающую горизонт, сметают облака и с невероятной скоростью покрывают весь небосвод.
Я не любил Клару Петрону Савала-и-Дельгадильо. По крайней мере нормальной любовью, которую не дано испытать такому, как я, анормальному существу. Разве ты не понимаешь, что в нормальном мире невозможное недостижимо? — твержу я себе. В особенности для человека с таким характером, как у меня, всю жизнь бдительно следящего за самим собой, всю жизнь не доверяющего ничему, даже самому надежному.