Как повел себя, Патиньо, епископ Панес, когда повредился в уме? В ту пору, сеньор, он каждый день приходил докучать Вашему Превосходительству, уверяя вас, что держит Духа Святого в алтаре собора, как в клетке. Он утверждал, что Бог-Птица диктует ему его пастырские послания и что он, епископ, собственноручно пишет их под диктовку перьями, которые вырывает из крыльев Духа Святого. В последний раз, когда он попросил об аудиенции, Ваша Милость приказали мне сказать епископу, что если он собирается опять ни с того ни с сего говорить о Голубе-Ипостаси, то пусть лучше велит зажарить его и съест. Мол, от хорошего голубя у него пройдет вся хмарь, а если и этого окажется недостаточно, чтобы вылечить его, пусть найдет себе подружку, как прочие священники, которые не ходят на гулянья, но развлекаются получше других. Вот как, если не ошибаюсь, было дело, сеньор, а я умываю руки. Ах ты дурак! Все-то ты перевираешь и путаешь, Патиньо. Что за идиотизм! Я не приказывал тебе сказать сумасшедшему епископу, чтобы он зажарил и съел Голубя-Ипостась. Я приказал сказать ему, чтобы он велел разрезать голубя надвое и приложить в виде компресса к голове. Ты прекрасно знаешь, что и у нас, и в других краях употребляют это средство, чтобы вытянуть из мозга вредные соки. Речь шла об обыкновенном голубе, а не о Святом Духе, богохульник! А насчет подружки ты прибавил от себя, нахальный мулат, в насмешку над этим бедным стариком почти девяноста лет. Я не приказывал тебе говорить епископу эти глупости, пустобрех. Я велел тебе сказать ему, что я не столь праздный человек, как он, и не могу то и дело принимать его и что, если он хочет ладить со мной, пусть занимается своими делами, а не то я его смещу. Впоследствии распространился клеветнический слух, будто я отравил его, послав ему в подарок несколько бутылок церковного вина, в которое был подмешан яд. Ради Бога, не вспоминайте об этом, Ваше Превосходительство! Ведь не осталось и тени сомнения: смерть постигла его преосвященство по причине плохого здоровья и более чем преклонного возраста. Что нашли в алтаре, когда умер епископ? Паутину, Ваше Превосходительство. Видите, викарий, какой тонкий скелет у Святого Духа. Я лишь конфисковал имущество церкви. Изгнал из нее орду грязных развратников. Очистил мышеловки монастырей. Превратил их в казармы. Приказал разрушить и сжечь обветшалые храмы. Но я сохранил культ. Не коснулся таинств. Я отстранил от должности умалишенного епископа и поставил на его место вас, который не лучше его, но и не хуже. Ибо, даже когда правительство перестало быть католическим, оно должно по-прежнему уважать религиозную веру, коль скоро это добросовестная вера, не мирящаяся с безнравственностью, чуждая лицемерия, фанатизма, фетишизма.
Здесь по вашей вине, достопочтенные паи, религия превратилась в нечто противоположное. Вы помните, викарий, начальников застав, которые посылали за образами святых для охраны границ? Вы только что видели, как хотел поступить священник прихода Энкарнасьон с вдовой моего часового Арройо. Повсюду мздоимство. Подлое мздоимство.
Паи-священники совратили этот честный народ, исполненный природной доброты и простодушия. Если бы по крайней мере ему дали жить в духе первоначального христианства! Но уже в Ветхом завете описывается гнев Иеговы на Иерусалим, где завелась червоточина из-за книжников и фарисеев, описываются гнусности негодных священников и лжепророков. Если это происходило во времена Иеговы с так называемым избранным народом, то легко себе представить, что должно было твориться в этих землях, превращенных католическими конкистадорами и миссионерами в прообраз ада ради вящей славы Божьей.
Епископа Панеса я сместил в 1819-м, после того как он долгие годы не желал исполнять свои обязанности и вести себя сообразно со своим саном. Само его безумие, подлинное или притворное, было не чем иным, как выражением его яростной ненависти к патриотам. Безбожник! Еретик! Антихрист! — вопиют к небу мои тайные клеветники. А что здесь, в дольнем мире, делают клирики? Пенки снимают. Я отнял у них большую ложку. Я вытащил за ушко да на солнышко монахов и священников, погрязших в разврате и бесчестии. Если позволите и мне вставить словечко, Ваше Превосходительство, я напомню вам, как начальник гарнизона Бехарано по вашему приказанию вынес исповедальни из церквей и сделал из них будки для часовых. Любо-дорого было видеть на улицах эти ниши из красного дерева, украшенные резьбой и позолотой! Внутри сидели караульные и смотрели в окошечки из-за атласных занавесок. Высовываясь наружу, сверкали на солнце примкнутые штыки. Ваше Превосходительство были очень довольны и с геморроическим смехом говорили: ни у одной армии в мире нет на вооружении таких роскошных будок для часовых. Женщины по-прежнему преклоняли колени перед исповедальнями-будками, желая исповедоваться в своих грехах. Несли сюда доносы, жалобы, споры между кумушками. Все это хорошенько просеивалось, и нет-нет в сите застревало зернышко- другое. Караульный-священник накладывал на грешниц епитимью в оврагах, а грешников отправлял в ближайший участок. Однажды какой-то умалишенный пришел исповедоваться часовому в том, что убил Ваше Превосходительство. Я хочу искупить свою вину! Понести расплату за свое преступление против нашего Верховного Правительства! — кричал он во всеуслышание перед Казармой Отшельников. Я убил нашего Караи Гуасу! Хочу это искупить, искупить, искупить! Хочу, чтобы меня казнили! Часовой не знал, что делать с сумасшедшим. Идите с повинной в казарму, там ваг арестуют. Нет, я хочу, чтобы меня убили на месте! — продолжал кричать тот с пеной у рта, стоя на коленях перед будкой-исповедальней. Вдруг он вскочил, ухватился за штык часового и всадил его себе в грудь. Я убил правительство! Теперь я добил его! — были его последние слова.