(Незнакомым почерком: Ты решил, что таким образом уничтожишь случайность? Ты можешь держать в застенках пятьсот изменников-нобилей, составлявших былую олигархию, можешь бросить в тюрьмы всех до единого антипатриотов и контрреволюционеров. Ты можешь, пожалуй, утверждать, что революция вне опасности, что ей не грозят заговоры. Но что ты скажешь о бесчисленных мириадах аэролитов, которые прочерчивают небо во всех направлениях? Воплощенная в них случайность диктует свои законы, сводя на нет верховность твоей Верховной Власти. Для верности ты пишешь эти два слова с большой буквы. Но это только выдает твою неуверенность. Твой пещерный страх. Ты удовольствовался малым. Твой ужас перед пустотой, боязнь пространства, одетая в черное, чтобы тебе легче было сливаться с темнотой, иссушили твой ум. Подточили твой дух. Ослабили твою волю. Твоя всеобъемлющая власть не стоит ломаного гроша. Один метеорит не делает человека владыкой мира. Он здесь — это верно. Но и ты заточен вместе с ним. И ты узник. Подагрическая крыса, ты отравлен своим собственным ядом. Ты задыхаешься. Ты во власти старости, болезни, от которой не излечиваются даже боги.)
Кто бы ты ни был, наглец, вносящий поправки в мои записки, ты начинаешь мне надоедать. Ты не понимаешь того, что я пишу. Не понимаешь, что закон символичен. Ограниченные умы не могут этого постигнуть. Они истолковывают символы буквально. Так и ты ошибаешься, заполняя поля моих записок самодовольно-насмешливыми замечаниями. По крайней мере читай меня внимательно. Есть символы ясные и символы темные. Я, Верховный, всегда сохраняю хладнокровие...
эпитет «верховный», по крайней мере применительно к себе самому, тебе бы лучше опускать, хотя бы в тех случаях, когда ты говоришь, глядя не извне, а изнутри на свою жалкую личность, в особенности когда ты в домашних туфлях сам с собой играешь в кости.
... повторяю, не перебивай меня. Я, Верховный, всегда сохраняю хладнокровие в своих страстях. Народ, простой люд, ясно понял в глубине своей множественной души смысл длившейся пять лет эпопеи пленения метеорита. Бунтовщики, все эти скупцы, спесивцы, клеветники, неблагодарные, разнузданные, тщеславные, напыженные, злобные людишки, все эти невежды и глупцы — да и где вы найдете умных заговорщиков? — яростно набросились на меня. Они объявили меня безумцем за то, что я приказал доставить сюда эту безумную тяжесть, этот упавший с неба камень. Некоторые даже шипели, что у меня самого на плечах камень вместо головы. Какое злопыхательство! Но и они тоже охотились за случаем — за случаем свернуть мне голову...
раньше ты ратовал за мятеж, а теперь против мятежа
... нападали на Верховного, не давая себе труда делать различие между личностью из плоти и крови и надличной фигурой. Первая может состариться, скончаться. Вторая непреходяща, нескончаема. Она эманация нации, олицетворенный суверенитет народа, хозяина будущего...
твой дух в томлении. Ты слишком многое вкладываешь во все, что говоришь!
Я сделал обрезание аэролиту. Металлического ошметка хватило на изготовление десяти ружей в государственных оружейных мастерских. Из этих ружей были расстреляны главари заговора 1820 года. Ни одна пуля не прошла мимо цели. С тех пор эти ружья ставят точку на всех тайных происках. Одним выстрелом расправляются с изменниками родине и правительству. По точности боя это лучшие ружья, какие у меня есть. Они не перегреваются и не изнашиваются. Из них можно делать по сто выстрелов кряду. Космическая материя не меняется. Подвергшаяся воздействию высочайших температур во вселенной, она, остыв, навсегда сохраняет свой закал. Если бы я мог собирать урожай аэролитов, как дважды в год собирают урожай маиса или пшеницы, проблема вооружения была бы уже решена. Не приходилось бы просить милостыню у торгашей и контрабандистов, которые продают мне на вес золота каждую крупинку пороха. Теперь они уже не довольствуются обменом оружия на нашу драгоценную древесину. Подавай им золотые монеты. Идиоты!