Мы много раз бывали в этой ужасной тюрьме как для судебной экспертизы, так и для того, чтобы оказать помощь какому-нибудь больному. Там перемешаны индейцы и мулаты, белые и негры, хозяева и рабы; там представлены все слои общсства и все возрасты; там соседствуют преступник и невинный, осужденный и обвиняемый, вор и несостоятельный должник, наконец, убийца и патриот. Очень часто они скованы одной цепью. А довершает эту ужасную картину всевозрастающее нравственное одичание большинства заключенных, выказывающих жестокую радость, когда прибывает новая жертва.
Заключенные женщины, которых, по счастью, очень мало, занимают одну камеру и отгороженный угол патио, где они более или менее легко могут общаться с мужчинами. Женщины из общества, навлекшие на себя гнев диктатора, смешаны там с проститутками и преступницами и подвергаются всяческим оскорблениям со стороны мужчин. Так же как те, они носят грильо, и даже беременность не облегчает их положения.
Заключенные в тюрьмы для уголовных преступников, которым дозволяется сообщаться со своими близкими и получать от них помощь, чувствуют себя еще счастливцами, сравнивая свою участь с участью тех, что заключены в казематы для государственных преступников. Казематы находятся в разных казармах и представляют собой маленькие камеры без окон в сырых подвалах с такими низкими сводчатыми потолками, что только на середине можно встать во весь рост. Некоторые узники по указанию мстительного диктатора содержатся в одиночном заключении; другие — по два-четыре человека в камере. Все лишены права сообщаться с вольными, закованы в кандалы и находятся под постоянным надзором часового. Им не разрешается зажигать свет и заниматься чем бы то ни было. Когда один заключенный, которого я знал, приручил мышей, пробиравшихся в его камеру, часовой стал гоняться за ними, чтобы их перебить. Заключенным никогда не дают возможности остричь бороду, волосы и ногти. Их семьям дозволяется передавать им еду лишь два раза в день; и эти передачи должны состоять только из мяса и корней маниоки — пищи самых жалких бедняков. Солдаты, принимающие передачи у входа в казарму, прокалывают их штыками, чтобы убедиться, что там нет бумаг или каких-либо инструментов, а часто забирают их себе или выбрасывают. Заболевшему заключенному не оказывают никакой помощи и позволяют ухаживать за ним, разве только когда он уже на смертном одре, да и то лишь днем. Ночью камера запирается, и умирающий остается наедине со своими страданиями. Даже когда наступает агония, с него не снимают кандалов. Так, например, доктор Сабала, которого в виде особой милости диктатор позволил мне посещать в последние дни его жизни, умер с грильо на ногах, не получив разрешения принять последнее причастие. Коменданты казарм по собственному почину усугубляют бесчеловечность обращения с заключенными, стараясь таким образом угодить своему высшему начальнику». (Ibid.)
По причине все той же недоброжелательности и подлости вы даже не упомянули о наказании, которое всего лучше выражает сущность правосудия в нашей стране: о присуждении к бессрочной гребле. Ею караются разбой, воровство, измена и другие тягчайшие преступления. Виновного не посылают на смерть. Его просто отстраняют от жизни. Эта кара отвечает своему назначению, потому что отъединяет виновного от общества, против которого он совершил преступление. В ней нет ничего противного природе; наоборот, она возвращает его к природе. Описание преступника рассылается во все селения, деревушки, самые глухие углы, где есть хоть одна живая душа. Строго воспрещается принимать его. Заковав в кандалы, его сажают в каноэ с месячным запасом продовольствия. Ему указывают места, где он сможет в дальнейшем находить провизию, пока будет грести. Ему приказывают отчалить и никогда больше не ступать на твердую землю. С этого момента его судьба зависит только от него самого. Я освобождаю общество от его присутствия, и мне не приходится упрекать себя в его смерти. Все, что ниже ватерлинии этого каноэ, не стоит крови гражданина. Поэтому я и остерегаюсь проливать ее. Виновный будет плыть от одного берега к другому, подниматься против течения или спускаться по течению нашей широкой реки, всецело предоставленный своей воле-свободе. Я предпочитаю исправлять, а не карать, коль скоро кара не имеет значения поучительного примера. Первое сохраняет человека и, если он сам прилагает к этому усилия, улучшает его. Второе лишь устраняет его, не служа уроком ни ему, ни другим. Себялюбие — самое живое и деятельное чувство у человека. Будь то виновный или невинный.