Напрасно я, входя в Хунту, пытался положить конец этим безобразиям. Я дважды выходил из нее, обескураженный тщетностью усилий, которые я прилагал, чтобы обуздать своих товарищей по правительству. Я переехал к себе на чакру, чтобы следить за ними на расстоянии. Управление страной было полностью парализовано. В отсутствие пьяных хозяев в курульные кресла * усаживались их конюшие. Зачеркни «курульные кресла». Зачеркни «конюшие». Напиши: конюхи этих ничтожеств, возомнивших себя великими людьми, не хуже их решали бы вопросы государственной важности. Хуже было уже нельзя. Дела не делались. Зато граждане бесчестно обворовывались, а добыча честно делилась между сообщниками. Так же, как теперь водится у вас. Зачеркни последнюю фразу. Я не хочу, чтобы они уже ясно представляли себя на скамье подсудимых.
Оба раза, когда я предоставлял хлыщей из Хунты самим себе, они сами просили меня вернуться. Блистательный председатель, мой двоюродный брат Помпей-Фульхенсио, Баярд-Кавальеро, фарисей Фернандо де Мора написали мне... Какой датой помечено это письмо, Патиньо? 6 августа 1811, сеньор. Твердо уповая на Ваше великодушие, мы берем на себя смелость обратиться к Вам в настоящем письме с нижайшей просьбой. Поскольку наши познания весьма уступают нашему рвению, мы не нашли иного выхода, как умолять Вашу милость вернуться к кормилу корабля, которое нынешняя буря в слепой ярости вырвала у нас из рук. Иначе пропала родина и революция. По-прежнему горячо любящие Вас товарищи.
Ненадолго прервав свои развлечения и празднества, председатель Хунты пишет мне почерком малограмотного, как бы дружески хлопая меня по плечу: давайте помиримся, дорогой соотечественник и родственник, и ведите снова государственный корабль, чтобы он не пошел ко дну, опрокинутый злыми ветрами, и не пропали даром все наши усилия.
Другой мой родственник — Антонио Томас Йегрос, командующий вооруженными силами, — именует меня Высокочтимым Сеньором, как будто я прелат: капеллан, податель сего, взялся доставить Вам это письмо, чтобы осведомить Вас о принятом сегодня Хунтой и всеми офицерами решении просить Вас возобновить государственную деятельность. Преодолейте то незначительное препятствие, которое мешает Вам вернуться в Хунту, чтобы руководить нами, как того требует Ваш долг. Если Вы, дорогой родственник, прославивший свое имя, действительно любите родину, завтрашний рассвет застанет Вас в этом городе, где мы торжественно примем Вас ко всеобщей радости. Потом у Вас будет время уладить Ваши домашние дела, послужившие причиной Вашего отсутствия. Ваш горячо любящий родственник, благословляющий Вашу милость.
Я даже не ответил им.
Баярд-Кавальеро пишет мне... Четыре дня спустя, сеньор, 10 августа: Ваш отход от дел и уединение на чакре под предлогом необходимости привести в порядок Ваше жилище глубоко огорчили меня как в силу особой любви, которую я к Вам питаю, так и потому, что великие дела, начатые под Вашим влиянием и руководством, без Вас, вероятно, не смогут быть доведены до конца и благополучно завершены.
Вот как, мошенники! Все это после стольких угроз, анафем, громов и молний!
Ходатайство кабильдо: Главный штаб и народ призывают Вас вернуться и снова войти в Правительственную Хунту. Умоляем Вас об этом с горячей любовью, искренним восхищением и величайшим уважением к присущему Вам таланту вождя. Ибо мы твердо уверены, что, стоит Вам появиться здесь и занять место, принадлежащее Вам по праву, нынешние тучи, предвещающие бурю, рассеются и на ясном небе воссияет радуга.
Для этих людишек, разрывавшихся между своими интересами, своими страхами, своей беспомощностью и взаимными подозрениями, мое возвращение в Хунту превратилось в метеорологическую и навигационную проблему. Что и подтвердилось 16 ноября, когда я вновь вошел в Хунту: в этот день была ужасная гроза и лил проливной дождь. Кабильдо в полном составе собрался, чтобы приветствовать меня, единодушно провозглашая меня Штурманом Бурь. Толпа подхватила это прозвище со слезами счастья: счастье часто оборачивается слезами.
Первый раз я вышел из Хунты — через месяц и десять дней после ее образования — из-за столкновения с военными; или, лучше сказать, из-за попытки некоторых вояк оказать на меня давление, бряцая оружием: они считали себя вправе пользоваться им не так, как того требует дело, которому они должны служить, а по своему произволу. Военные, как говорится, опирались на штыки; и не только военные, но и их штатные прислужники из штатских. В дворцовой игре они цинично показывали свои козыри.
Меня объявили смутьяном, преступником перед лицом общества. Обвинили в том, что я, добиваясь каких-то новшеств, сею разногласия и раздоры. Позвольте, сеньоры военные и аристократы, приклеить первый попавшийся ярлык еще недостаточно. Нельзя, злоупотребляя властью и силой, выдвигать клеветнические обвинения, бросил я в лицо этим шулерам из Хунты, выступив перед кабильдо, который взял на себя роль посредника в этом споре.