В большинстве стран в обществе утверждалась мысль о необходимости защиты пленного, ибо плен рассматривался, как печальная принадлежность войн, как раны или смерть, являющиеся результатом войн. Во Франции, Великобритании, Бельгии, Италии, США пленные после освобождения получали очередные воинские звания. За время пребывания в плену им сохранялась выслуга лет. После плена они сполна получили всю причитающуюся им заработную плату за всё время пребывания в плену, причём полностью, один к одному. Их награждали медалями за стойкость, за выживание в плену, за то, что сохранили себя для Отечества, для семьи. Всего этого у нас в стране не было. Человек, вырвавшийся из фашистского плена, чувствовал себя несчастным, подавленным, отторгнутым от общества. Сталинская формула «в Красной Армии нет военнопленных, есть только предатели и изменники Родины» на многие годы искорёжила, надломила жизнь миллионам пленных. Автор этой книги не раз переносил унижения из-за своего плена.
По официальным данным на 1995 год, в плену побывало 4 миллиона 559 тысяч военных, из них погибло в плену около 2 миллионов человек, возвратилось из плена 1 миллион 836 тысяч человек, остались за рубежом 723 тысячи человек. Большинство пленных не было предателями и изменниками. В плен попадали не добровольно, а будучи окружёнными, раненными, больными или лишёнными оружия и боеприпасов для своей защиты. Ещё раз хочу подчеркнуть, что власти нашей страны не должны были относиться к ним как к врагам и предателям.
К лету 1945 года на территории СССР действовало 43 специальных и 76 фильтрационных проверочных лагерей. Считалось, что человек находится на проверке, но фактически он попадал в знакомый по плену лагерь, лишь с другими функциями. Если в Германии лагерь с бараками был огорожен двумя рядами проволочных заграждений, то в СССР – одним рядом. Те же охранные вышки, те же нары.
После прохождения тщательной четырёхмесячной спецпроверки в одном из лагерей под городом Великие Луки я был демобилизован из рядов Советской Армии в восстановленном звании лейтенанта.
Домой, на Северный Кавказ, ехал в старом, грязном красноармейском обмундировании, на армейском языке – «бывшем в употреблении». В кармане не было ни копейки, только продовольственный аттестат на еду и железнодорожное предписание на получение билета к месту жительства.
В Грозный приехал рано утром. Был одет в поношенное, выцветшее на солнце красноармейское обмундирование, на ногах – рваные ботинки, на голове – измятая летняя пилотка, за спиной – старый армейский вещевой мешок. В таком жалком виде попался на глаза дворничихе, одиноко подметавшей привокзальную площадь. Она внимательно посмотрела на меня и сказала со скорбью: «Сынок, сразу видно, что возвращаешься из плена. Слава Богу, что живой, а остальное – дело наживное!»
Поступить учиться туда, куда мечтал перед войной – ни в МГУ на факультет журналистики, ни в химико-технологический институт имени Менделеева, ни в железнодорожный институт – не удалось, отовсюду был отказ. Нельзя было поступать лишь из-за одного пункта анкеты: был в плену.
Удалось поступить в периферийный Грозненский нефтяной институт, и то благодаря руководящему положению отца в городе и его большому партийному стажу: он состоял в партии с марта 1918 года. Из-за пребывания в плену, на третьем курсе технологического факультета меня чуть не отстранили от производственной практики. Спасло то, что я был освобождён из плена советскими, а не американскими войсками. В противном случае пришлось бы перейти для дальнейшего обучения на нефтепромысловый факультет. Попытка восстановить свой кандидатский стаж в партии тоже окончилась неудачно всё по той же причине.
Лишь после смерти Сталина, когда в стране стали смотреть на военнопленных не как на предателей, а судить по их делам, мне удалось уже на работе в проектном институте повторно пройти кандидатский стаж и вступить в ряды КПСС. Однако на бюро райкома партии за мой приём было подано четыре голоса, а против три; последние мотивировали своё отрицательное голосование тем, что я был в плену, и что «таким» не место в партии, так как они – «предатели».
Если мои однокурсники на работе сразу же получили допуск к секретной проектной документации, то я его получил лишь спустя два года. Продвижение по службе шло так же медленно: мешал всё тот же пресловутый пункт анкеты – плен. Как только на работе положительно решался вопрос о моём очередном продвижении по службе, следовало напоминание и предупреждение соответствующих компетентных органов – был в плену. Из-за плена меня ни разу не направляли в командировку за границу, хотя по работе поехать туда бывало необходимо. Можно было бы продолжить перечень примеров, препятствовавших продвижению по службе, получению наград, решению социально-бытовых вопросов и так далее. И всё одна и та же причина: был в плену, был в плену…