Украинский язык я знал довольно хорошо. До пятого класса мы жили всё время на Украине, где обучение в школе было только на украинском.
Очень помогло мне в плену знание немецкого языка. Недаром имел в школе по этому предмету отметку «отлично», да и обучали нас в школе ещё задолго до войны так, чтобы мы хорошо знали язык своего западного трудящегося брата, которому должны помочь сбросить с себя цепи проклятого капитализма. В этом мы видели тогда свой интернациональный долг.
Правда, потом рассуждали по-другому: стали рассматривать немцев как очевидных, потенциальных наших врагов. Нас, допризывников, будущих защитников Родины, перед самой войной по-серьёзному стали обучать немецкому языку. Мы считали, что самым тяжёлым экзаменом при поступлении в военные училища был экзамен именно по немецкому, он был профилирующим.
Воспользовавшись тем, что немцы после обеда отдыхали и бдительность их притупилась, я вытащил бумажник из кармана галифе, поверх которых были надеты ещё стёганые ватные штаны. При захвате в плен немцы обыскали мои карманы только в ватных бр юках. В бумажнике же находились семейные фотографии, несколько писем из дома, комсомольский билет. Билет кандидата в члены КПСС я ещё не получил.
Оглядываясь по сторонам, я незаметно зарыл бумажник на дне окопа. Вздохнул с облегчением. Теперь у немцев будет меньше улик против меня. Едва успел зарыть бумажник, как услышал, что к окопу подошёл немец высокого роста с винтовкой наизготовку. Щёлкнув затвором, он загнал из магазина в ствол патрон и крикнул на своём языке: «Давай, вылазь из окопа!»
Я вылез. Немец стволом винтовки слегка надавил на спину и показал жестом, что нужно идти вперёд. Он отвёл меня шагов на пятьдесят к пустующему окопу. Дойдя до него, приказал прыгать вниз. Я прыгнул.
Тут у меня мелькнула мысль, что он решил в этом окопе меня расстрелять. Подумал, что пришёл мой конец, что отвоевался…
Я поднял голову, посмотрел на небо, по которому плыли облака, освещённые заходящим солнцем. Всем телом, нутром ощутил бездонную ширь Вселенной. Подумал, что сейчас душа моя будет витать среди этих чудесных облаков. Затем грудь сдавило, стало очень грустно, печально, на глаза навернулись слёзы, подумал: «Всё, прощай жизнь!»
Немец, видя, что в моих действиях произошла заминка, стал громко кричать и ругаться. Я вслушался в его речь и наконец-то разобрался, а, может, догадался, чего он от меня хочет. Понял, что он просит, чтобы я собрал солому со дна окопа и перенёс её к нему в окоп. Я быстро исполнил его приказание, собрал в большую охапку всю солому и почти бегом перенёс туда, где сидел другой немец с ручным пулемётом, бросил её на дно их окопа. Пулемётчик пригласил меня расположиться рядом.
Надвигались сумерки. Солдаты из окопа решили готовиться к ночлегу. Я подумал: «Рано вы готовите себе постели, как бы не пришлось вам ночью их бросать». Я знал, что каждую ночь враг под ударами наших войск отходил на новые позиции, выравнивал фронт. Наше наступление, начавшееся из-под Житомира, шло успешно.
На дворе стоял январь. С наступлением сумерек похолодало. Чувствовалось, что уже минус 10°С. Немцы сильно продрогли. Закутали головы и туловища большими женскими платками. Немец-пулемётчик, глядя на меня, сказал: «Вот и твоя мама, как и моя, наверное, сейчас молят Бога, чтобы мы остались живы в этой войне!» Затем подумав, спросил: «А вы берете в плен нас, немцев?» Я ответил: «Да, берём в плен. Не расстреливаем, а направляем в лагеря для военнопленных, где они живут и работают на стройках. В основном, посылаем туда, где они воевали и разрушали наши города и заводы. Например, имеются лагеря военнопленных немцев в Сталинграде, Воронеже, Ростове-на-Дону, Харькове и других местах».
Немец слушал с недоверием, затем сказал: «Наши командиры говорят, что русские – звери. В плен не берут, а если берут, то издеваются, на спинах вырезают фашистские знаки, а затем расстреливают».
На это я ответил: «Это геббельсовская пропаганда».
Ещё немец спросил, есть ли на вооружении у нас такие ручные пулемёты, как у него в руках и какая их скорострельность.