— Накорми меня.
И затем он посылает мне похотливую улыбку, от которой я снова чувствую, как растет пульсация.
Я накалываю еще один кусочек вафли и подношу к его губам.
— Расскажи мне секреты, которые хранил Джеймс.
Он открывает рот, и я кладу еду на его язык, не в силах смотреть на его губы, на то, как они обхватывают вилку. Я оттягиваю ее и напоминаю себе, как дышать.
Он указывает на тарелку.
— Как насчет того, чтобы я покормил тебя? Ты ешь — я говорю.
Я удивлена, что мне так легко удается получить ответы, которые я ищу, но я не настроена спорить, так что киваю и передаю ему вилку.
Он отламывает кусочек вафли и подносит к моему рту. Я открываю рот для него, но в последнюю секунду он наклоняется и целует меня. На вкус он, как сироп и лакомство. На вкус он, как завтрак с кем-то, кого ты любишь. На вкус он, как жизнь, которую я себе хочу. Нормальная жизнь, без секретов. Я никогда не хотела секретов. Никогда не хотела знать их. Всю свою жизнь я убегала от фактов, и вот она я, выпрашиваю их.
— Тебе придется целовать меня после каждого секрета, — шепчет он в мой рот. — Тебе придется целовать меня, когда я расскажу тебе о некоторых вещах, иначе я не смогу сделать этого. — Затем он отодвигается назад и выдвигает вилку вперед. Открываю рот для еды, и он кладет ее мне на язык, пока я не захватываю ее зубами и начинаю жевать.
— Скажи «да» этому, Харпер Тейт, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать за цену поцелуя.
Кивок. Знаю, что поцелуй — это неправильно, но сейчас он не чувствуется неправильным. Он чувствуется правильным во всех смыслах.
— Ладно, — шепчу я ответ.
— Николу отдали, когда ей было шесть. И Джеймс был тем, кто передал ее, — Винсент наблюдает за моей реакцией, но все что я могу, — это смотреть ему в глаза. — Один знал, что он никогда не получит свое обещание, так что попросил Джеймса отдать ему свою сестру.
— Но… он сказал мне, что его мать и отец отдали ее. Он сказал мне…
— Он солгал, — прерывает он. Вот насколько могущественное это заявление. — Он много лжет, Харпер. Даже тебе. Особенно тебе. Он и себе тоже лжет. Блокнот был ложью, Харпер. Вымышленным, фальшивым мирком, в который он заставил себя поверить… потому что он не мог справиться с правдой.
Последние несколько слов слетают с уст мягко. Почти шепотом.
— Какой правдой, Винсент?
Он пялится на меня. Вероятно, обдумывая — настало время сказать правду или солгать. Затем он тяжело вздыхает, и я знаю, что сейчас последует правда.
— Правдой о том, что он получил то, что просил. Он выбрал ту жизнь, и получил все, что к ней прилагается.
— А его сестра? Какая правда о ней?
— Джеймс передал свою сестру, чтобы выплатить свой долг. Это секрет номер один, и я жду свой поцелуй, — Винсент наклоняется и касается моих губ своими. Мягко. Как и его слова. Нежно. Как и его прикосновение. Они не требовательные и не жесткие. Словно он просит прощение. — Ты не хочешь Джеймса. Ты хочешь Винсента.
Я отталкиваю его от себя и качаю головой.
— Он должен был знать, что о ней позаботятся. Что Один позаботится о ней.
Винсент пытается улыбнуться, но тщетно, так что он отламывает еще один кусочек вафли и скармливает его мне. Я медленно жую, пытаясь выяснить, что мы здесь делаем.
— Ты хочешь больше?
— Да, — отвечаю я. — Если есть больше, я должна знать.
Он выпячивает подбородок немного вперед, будто это задевает его. Уверена, он рассчитывал на то, что вобьет клин между мной и моей любовью к Джеймсу, но это не может быть концом истории. Должно быть больше.
— Мне нужно услышать все, — произношу я. — Если все это было ложью, тогда мне нужна правда. Я не могу принимать решение, полагаясь на вранье.
— Я это знаю, — начинает он, снова глядя на еду. — Поэтому я здесь.
— Значит, расскажи мне остальное.
— Один тренировал ее драться. Он учил ее убивать. Учил лгать, красть и обманывать. Он превратил ее в одну из нас. Но прежде чем все это случилось, маленькую девочку нужно было успокоить. Ее вырвали из дома. Оторвали от семьи. Она ничего не делала, кроме как плакала неделями. Месяцами. И Джеймс был тем, кто привел ее в норму.
— Как? — Я рисую картину этой потерянной малышки, плачущей по своей семье, запертой где-то в темном и страшном месте.
— Он солгал ей, Харпер. Он лгал ей годы и годы. Говорил ей, как она отправится домой и увидит семью. Говорил, что она будет жить, как принцесса, если подчинится. Говорил все, что хотела услышать маленькая девочка.
— Сколько было Джеймсу, когда он сделал это?