Я не знаю, как долго простояла около косяка, у входа... казалось, что меня поразил летаргический сон — мое сознание жило, а тело уснуло. Мне раньше постоянно казалось, что моя жизнь — это серое пятно, которое художник-судьба просто капнул на белый фон, не размазывая и не добавляя других красок. Сколько раз я обещала себе, что уйду от Олега, начну новую жизнь, изменю все... но постоянно вылезало очередное «но»... дети, быт — затягивали все сильнее. Чувства, которые сначала еще жили внутри меня, постепенно ушли, превратившись в привычку. Теперь я понимаю, что не страх перед окружающим миром двигал мной, нет! Все намного банальнее, — это нежелание нарушать устоявшийся уклад жизни. Мне было хорошо и спокойно, зачем что-то менять, зачем вносить хаос и неразбериху, когда можно просто себя жалеть и оплакивать свою тяжелую судьбу... А совсем рядом, буквально в соседнем дворе, жил мальчик, которому никто даже сказок в детстве не читал...
Валентин говорил, говорил, а я плакала все сильнее, казалось, что сейчас в моем организме закончится жидкость, и из глаз потечет кровь... потому что больно... потому что тяжело... Любая мать меня сейчас поймет — пропуская через сердце его рассказ, я захлебывалась от боли за разрушенную детскую жизнь.
Ни приведи Бог никому пережить такое! Одновременно с этой болью внутри меня разгоралась лютая злость, такая жуткая, страшная, животная. Мне, как одичавшей волчице, хотелось кинуться на родителей Валентина и разорвать их на части. Каждая женщина хоть раз в жизни испытывала это чувство — нечеловеческая злость разрушает мозг и хочется только одного: защищать своих детей. Вот и мне хотелось защитить чужую детскую судьбу.
А потом злость утихла, боль притупилась... Валентин продолжал рассказывать о детстве, о своем дне рождения, о встрече со мной... и тут я поняла, откуда мне так знакомы эти глаза, почему они смотрят прямо мне в душу...
Когда я увидела его в тот день, первое, что мне захотелось сделать — это просто обнять мальчика. Он напоминал мне воробышка, растрепанного, пугливого, с затаившейся обидой в глазах. Так хотелось, чтобы это детское лицо озарила улыбка... сама не знаю, зачем тогда начала дурачиться, но он повеселел. Мяч, пироги, разговоры — ему этого не хватало... а мне было не жалко, я бы больше отдала...
То, что это он украл деньги, я поняла сразу... но не это огорчило меня. Попроси он их у меня просто, я бы отдала, потому что не в деньгах счастье. Если моя доброта помогла ему стать другим, значит, я не безнадежна. Внутри зажглась радость: встреча со мной изменила жизнь Вэла в лучшую сторону, он, наконец, стал счастливым...
Но тут заговорил мой сын, и я вернулась в реальность:
— Вы, правда, поможете маме?
— Правда, — отвечает ему Валентин.
— А зачем Вы ее целовали? — не унимается Петя.
Почему-то я вся напрягаюсь в ожидании ответа:
— Твоя мама очень красивая ... она мне нравится... и я очень хочу быть с ней рядом.
Я ожидала чего-то подобного, но все равно от его слов теряю концентрацию, невольно пячусь назад и наступаю на какую-то палку. Раздается треск. Валентин оборачивается и встречается со мной взглядом. Не знаю, что ему сказать, поэтому проговариваю просто:
— Я помню того мальчишку.
В его глазах загорается... надежда. И именно она придает мне сил! Иду к нему, но не подхожу ближе, останавливаюсь в паре метров от него.
— Валентин, — начинаю говорить, но он перебивает меня взмахом руки.
— Нет, Вера, Валентина больше нет, есть Вэл Ньюман, и я им останусь до конца.
Даже и не знаю, что ему ответить, просто, молча, киваю, а потом поворачиваюсь в сторону Пети. Сын сидит и внимательно за нами наблюдает, в его взгляде еще плещется обида, но есть там и сочувствие, и тоска... Подхожу к нему, присаживаюсь на корточки и обнимаю, глаза снова заволакивает пелена слез:
— Прости меня, родной... я знаю — тебе очень больно, но ты справишься. Ты же у меня самый лучший, самый сильный, ты настоящий мужчина, я очень тобой горжусь.
Мой кажущийся взрослым ребенок обнимает меня в ответ. Сопит в плечо, как делал раньше, когда был маленьким... а потом его тело начинает сотрясать дрожь — он плачет. Я ничего не говорю Пете — эти слезы необходимы ему. Кто сказал, что мужчины не плачут? Плачут, но только очень редко, и видят эти слезы самые дорогие люди — мамы, потому что только мы знаем, как тяжело приходится нашим детям: малыш ли или совсем взрослый, наши дети для нас — всегда одного возраста — самого любимого. Для матери нет ограничения, для нее ее дитя всегда маленькое создание, которое нужно оберегать, а уж тем более, когда ребенку плохо и он страдает.