Он молча смотрел на ее руки, застегивающие пуговицы на его груди. Ему... нравилось это. Не сама процедура одевания, а простое человеческое прикосновение. Тепло ее пальцев через тонкую ткань рубашки. За долгие месяцы никто не касался его так – не как беспомощного инвалида, которого переворачивают и обтирают, а как... мужчину. Как человека.
Вероника тоже это почувствовала. Воздух в кабинете вдруг стал гуще. Ее движения замедлились, став более осознанными. Она подняла на него взгляд и встретила его темный, внимательный взгляд. В нем не было уже ни скепсиса, ни злобы. Было смущение, удивление и пробуждающийся интерес.
– Готово, – тихо сказала она, закончив с последней пуговицей и отступив на шаг, чтобы разорвать это внезапное напряжение.
Он кивнул, не в силах ничего сказать, и пересел ближе к своей коляске, чтобы перебраться в нее самому, с новообретенным упрямством.
В тот день, когда Маша увезла его в палату, он сидел в коляске с необычно прямой спиной. Физическое облегчение после процедуры было одним чудом. Но вторым, возможно, более важным, было странное, забытое чувство, что его тело – это не просто обуза, которую он ненавидит. Что оно еще может что-то чувствовать. И что прикосновение другого человека может быть не унизительным, а... желанным.
Глава 10.
Вероника объявила, что берет один выходной. Для всех это было закономерно — она выгорала, работая без отдыха. Но истинная причина была глубже.
Она уехала в дом дедушки, но не для отдыха. Она поднялась на чердак, где в старом деревянном сундуке хранились его самые ценные научные труды — неопубликованные исследования, черновики, дневники наблюдений. Она искала одну конкретную папку с пометкой «Нейропластичность. Интегративный подход».
Найдя ее, она устроилась за дедушкиным письменным столом, заваленным гербариями, и погрузилась в чтение. Идея деда была гениальной и опережающей время: он хотел создать протокол, сочетающий микрохирургическое вмешательство на поврежденных нервных сплетениях с последующей активацией стволовых клеток и стимуляцией акупунктурой для направления их роста и восстановления нейронных связей. Смерть помешала ему провести клинические испытания.
И вот, изучая свежие снимки МРТ Тимура, анализы и его реакцию на иглорефлексотерапию, Вероника с поразительной ясностью осознала: его случай — идеальная модель для этого исследования. Характер и локализация повреждения, возраст, даже его изначально мощный физический потенциал — все сходилось.
Но официально запустить такое исследование она не могла. На это нужны были годы согласований, одобрения этического комитета, которого ей, с ее «восточными» методами, могли и не дать. Да и отец, узнав, что она экспериментирует с наследием деда на пациенте, пострадавшем от их семьи, устроил бы скандал.
И тогда в ее голове родилось тихое, опасное решение. Она будет продолжать исследование тайно. Использовать Тимура как неофициального испытуемого.
Она не будет рассказывать ему об этом. В его официальном плане лечения появятся «расширенные протоколы электростимуляции» (на деле — стимуляция в точно рассчитанных дедом точках) и «индивидуально подобранные фитопрепараты» (настои трав, стимулирующих нейрогенез, рецепты которых она нашла в дневниках). Она будет скрупулезно записывать все данные, все малейшие изменения в его состоянии, сверяясь с гипотезами деда.
Она оправдывала себя: она не вредит ему, а наоборот, дает ему шанс, который в рамках стандартной медицины он никогда бы не получил. Она видела, как в нем просыпается воля к жизни, и верила, что ее метод может творить чудеса.
Но, закрывая папку, она поймала себя на чувстве глубокого беспокойства. Она пересекала этическую грань. Она использовала его, не спрашивая согласия. Ради науки. Ради мечты деда. Ради его же блага. Оправдания выстраивались в ровный ряд, но внутри оставался холодный осадок. Она начала опасную игру, ставка в которой — доверие человека, которое она только-только начала завоевывать, и ее собственная профессиональная честь.
Дни текли, выстраиваясь в череду процедур, скептических замечаний Тимура и тихих, почти незаметных улучшений. Он по-прежнему ворчал, но уже реже отказывался от занятий, чувствуя тот самый «внутренний жар» после иглоукалывания, который давал ему призрачную, но такую желанную надежду.
Как-то раз его привезли на лечебную физкультуру чуть раньше, и дверь в гимнастический зал была приоткрыта. Тимур оказался невольным зрителем сцены, которую он не ожидал увидеть.