Вероника вернулась домой за полночь. Клиника, разговор с отцом и груз принятых решений вымотали ее до предела. В доме было тихо и темно, если не считать приглушенного света из-под двери в комнату Тимура.
Она собиралась пройти наверх, но остановилась. Совесть и профессиональный долг взяли верх над усталостью. Она тихо постучала.
– Войдите, – раздался его низкий голос.
Она открыла дверь. Тимур сидел у окна в коляске, закутанный в плед. На столе горела лампа, освещая его профиль и разложенную книгу. Комната была убрана, вещи аккуратно расставлены. Он явно старался не оставлять следов своего присутствия.
– Я видела свет, – тихо сказала Вероника, оставаясь на пороге. – Все в порядке? Как ты устроился?
Он медленно повернул к ней лицо. В его глазах не было прежней открытой враждебности, но и доверия тоже. Скорее — отстраненная осторожность, как у дикого зверя, которого приютили, но не приручили.
– Нормально, – коротко бросил он. – Комната хорошая. Вид... на заросли.
В его тоне не было упрека, лишь констатация факта. «Спасибо» так и не прозвучало, и Вероника не ожидала его.
– Если что-то понадобится... – начала она.
– Маша все показала, – перебил он, снова глядя в окно на темный сад. – Я справлюсь.
Воздух снова наполнился неловким молчанием. Они были как два корабля в ночи, связанные одной трагедией, но разделенные пропастью недоверия и сложных, невысказанных чувств.
– Хорошо, – кивнула Вероника, чувствуя, как ее веки наливаются свинцом от усталости. – Спокойной ночи, Тимур.
– Спокойной ночи, – ответил он, не оборачиваясь.
Она закрыла дверь и прислонилась к косяку, закрыв глаза. Ей было больно от этой ледяной стены, но она понимала — он имеет на нее право. Она была для него символом всего, что он ненавидел, и сейчас он жил в логове врага. Того, что ее брат отнял у него жизнь, а отец — надежду на справедливость.
Поднимаясь по лестнице в свою комнату, она думала, что, возможно, это молчаливое перемирие — уже прогресс. По крайней мере, он не кричал на нее и не требовал убраться. Он просто был. И в этой тихой, одинокой фигуре у окна она видела не сломленного человека, а бойца, который все еще держал оборону. И ей предстояло найти способ до него достучаться.
Когда дверь за Вероникой закрылась, Тимур откинул голову на спинку коляски и снова уставился в темноту за окном. Тишина в доме была оглушительной, и в ней его мысли звучали особенно громко и яростно.
Внутри него бушевала гражданская война. Две противоборствующие армии сходились в бою, и каждая имела свои веские аргументы.
Армия Ненависти была старой, испытанной. Ее знамена были черными от обиды и боли.
«Она Игнатьева,— кричали солдаты этой армии. — Ее брат отнял у тебя все. Ее отец откупился, как от назойливой мухи, а потом вышвырнул тебя из клиники. Они все одинаковы. Богатые, самодовольные, думающие, что все можно купить или замять. Ты не должен забывать. Ты не должен позволять ей себя обмануть».
Эта ненависть была ему привычна. Она была его броней, его опорой все эти месяцы. Она грела его по ночам ледяным, но знакомым теплом мщения.
Но против нее выступила новая, едва сформированная Армия Симпатии. Ее солдаты были слабее, их знамена — бледными, но в их рядах была правда, которую он не мог игнорировать.
«Но она — другая,— шептали они. — Она сражалась за тебя с собственным отцом. Она рисковала своей карьерой. Она дала тебе этот шанс, когда все остальные отвернулись. Она смотрит на тебя не как на проблему или вину, а как на человека. Ее прикосновения... они не жалостливые. Они... бережные».
Он снова почувствовал на своем плече призрачное тепло ее пальцев, когда она помогала ему сегодня вечером. И этот простой жест вызвал в нем смятение, стыд и ту самую симпатию, которую он так отчаянно пытался подавить.
Он ненавидел ее фамилию. Ненавидел ту боль, что ассоциировалась с этим именем.
Но он начинал уважать ее.Как врачa. И его тянуло к ней. Как к женщине.
Это противоречие разрывало его изнутри. Быть благодарным ей — чувствовалось как предательство по отношению к самому себе, к тому парню, которого сбили и бросили. А продолжать ненавидеть — значило ослепнуть и не видеть, что она, возможно, единственный светлый луч в его новой, мрачной реальности.
Он сжал ручки коляски до побеления костяшек. В горле стоял ком. Он был в ловушке. В ловушке у семьи, разрушившей его жизнь, и у женщины, которая пыталась все исправить. И самая страшная битва происходила не в его неподвижных ногах, а в его душе, где ярость отчаянно сражалась с зарождающейся надеждой.