Жизнь Вероники превратилась в четко отлаженный, почти безостановочный механизм. Каждый ее день был расписан по минутам, словно сложная медицинская схема, не оставляющая места для пустых переживаний и сомнений.
Клиника. С утра до вечера она была доктором Игнатьевой — заведующей хирургическим отделением. Операции, обходы, консилиумы. Ее профессионализм стал еще острее, холоднее. Она общалась с коллегами вежливо, но отстраненно, держа дистанцию. Единственным светлым пятном в клинических буднях был Сергей. Их дружба стала тихой гаванью. Они могли за кофе за пять минут обсудить сложного пациента, и его совет всегда был дельным. Он видел ее напряжение и не лез с расспросами, просто был рядом, своей надежной поддержкой говоря: «Я с тобой». Она, в свою очередь, ценила его мнение и тоже поддерживала его в рабочих вопросах.
Исследование. Ночью, когда клиника затихала, а она возвращалась в дом дедушки, начиналась вторая, тайная смена. Она погружалась в записи деда, скрупулезно фиксируя каждую малейшую реакцию Тимура на свои экспериментальные методики. Это была ее миссия, ее одержимость. Листы с графиками и наблюдениями она прятала в дедушкином сейфе. Иногда, глядя на них, ей становилось страшно от ответственности и этической двусмысленности ее поступка, но она глушила этот страх работой.
Тимур. Их сеансы стали рутиной. Она приходила к нему в комнату с иглами и аппаратом для электростимуляции, и они молча выполняли необходимые процедуры. Он был чуть менее закрыт, иногда даже отвечал на ее нейтральные вопросы о самочувствии односложным «нормально» или «теплее сегодня». Но между ними по-прежнему висела невидимая стена. Он был ее главным пациентом и главной научной загадкой, живущей в соседней комнате. Иногда, проводя иглу, она ловила на себе его задумчивый взгляд и чувствовала, как что-то сжимается у нее внутри — смесь вины, надежды и того самого запретного чувства, которое она не позволяла себе назвать.
Семья. С родителями, особенно с отцом, она полностью прекратила общение. Телефонные звонки матери она игнорировала, а потом и вовсе сменила номер, оставив его только Сергею и Алине. Разговор с отцом стал той точкой невозврата, после которой мосты были сожжены. Она отрезала себя от того мира, от той жизни, где царили лицемерие и попрание принципов. Дом дедушки стал ее крепостью, лабораторией и убежищем одновременно.
Она работала на износ, существующая в треугольнике «Клиника — Исследование — Тимур». Это была жизнь на грани выгорания, но она цеплялась за нее, как за спасательный круг. В этой гонке не было времени на боль, на сожаления, на анализ того, что она чувствует к человеку в комнате на первом этаже. Была только работа. И тихая, упрямая вера в то, что однажды все ее усилия — и как врача, и как ученой — дадут результат, который оправдает все жертвы.
Глава 17.
День был весь в суматохе. Да и собственно как обычно. Кофе помогал чувствовать лучше давал энергию, но ненадолго. И все же организм требовал отдыха.
Сергей заглянул в кабинет Вероники, чтобы обсудить предстоящую операцию, и замер на пороге. Она сидела за столом, склонив голову на сложенные руки. Рядом дымился остывший кофе. Ее дыхание было ровным и глубоким — она заснула прямо за рабочим столом.
Он тихо подошел, и на его лице отразилась смесь жалости и восхищения. Он осторожно тронул ее за плечо.
–Роня. Эй, спящая красавица.
Вероника вздрогнула и подняла голову, ее глаза были мутными от усталости.
–Сергей? Что? Который час?
– Время, когда нормальные люди уже ужинают, а не спят на столе, – мягко пошутил он. – Все, хватит на сегодня. Я тебя домой отвезу.
Она хотела возражать, но тело само требовало отдыха. Она лишь молча кивнула.
Сергей подвез ее к дому дедушки. Они вышли из машины, и он, положив руку ей на плечо, что-то говорил, скорее всего, снова уговаривая взять передышку. Вероника, устало улыбаясь, слушала его.
В этот момент дверь в дом приоткрылась. На пороге, в инвалидной коляске, появился Тимур. Он вышел подышать свежим воздухом и стал невольным свидетелем этой сцены. Увидев незнакомого мужчину, который так свободно и заботливо касается Вероники, он ощутил в груди тот самый острый, знакомый укол. Ревность, горячая и беспощадная, пронзила его.
Сергей, заметив его, кивнул в знак приветствия. Вероника, слегка смутившись, повернулась.