Он снова удивленно взглянул на нее, затем кивнул на кресло рядом.
–Садись.
Она устроилась в кресле, подобрав ноги, а он начал читать. Его голос, обычно резкий или отстраненный, стал глубже, размереннее. Он читал о Робби, Отто и Готтфриде, о их братстве, о вызове, который бросает им жизнь.
Вероника слушала, закрыв глаза. Слова о потерях, стойкости и тихой верности находили отклик в ее израненной душе. Усталость последних недель, напряжение и невысказанные эмоции навалились на нее тяжелой волной. Мерный ритм его чтения, глухой голос и, наконец, чувство безопасности, которое она неожиданно ощутила здесь, рядом с ним, сделали свое дело.
Она не заметила, как ее дыхание стало ровным и глубоким. Голова ее склонилась набок, и она погрузилась в сон.
Тимур заметил это, когда очередная пауза затянулась. Он опустил книгу и посмотрел на нее. Она спала, и в свете ночника ее лицо, обычно собранное и строгое, казалось удивительно молодым и беззащитным. Все маски врача, заведующей, дочери — все исчезло. Осталась просто уставшая женщина.
Он отложил книгу, тихо подкатился к креслу, снял с нее плед и накрыл Веронику. Его пальцы на секунду коснулись ее плеча, поправляя одеяло. Затем он откатился назад, к своему креслу. Выключать свет и уезжать ему не хотелось, словно он охранял ее сон.
Он снова взял книгу, но читать уже не мог. Он просто сидел, глядя на ее спящую фигуру, и слушал ее ровное дыхание. Чувство, давно забытое, — чувство покоя и тихой, ни к чему не обязывающей близости — медленно наполняло комнату. Скоро его веки тоже стали тяжелеть. Он положил голову на спинку кресла, и вскоре его дыхание слилось с ее дыханием в тихом, мирном ритме. Они спали — он в кресле, она, укрытая его пледом, в кресле рядом, — разделенные всего парой шагов, но впервые за долгое время чувствуя, что не одиноки в своей борьбе.
Вероника проснулась посреди ночи от скованности в шее и легкого озноба. Сознание вернулось к ней не сразу. Она была в кресле, укрытая мягким пледом, в комнате, где пахло не ее духами, а лекарствами и его одеколоном.
Память вернулась обжигающей волной. Чтение. Его голос. И ее непростительная слабость — она уснула.
Она резко повернула голову. Тимур спал на кровати, повернувшись к ней спиной, его дыхание было ровным и глубоким. Он накрыл ее. Он не стал ее будить.
Стыд и смущение заставили ее кровь прилить к щекам. Что он подумал? Что она специально устроила эту сентиментальную сцену?
Она бесшумно поднялась, сбросила с себя плед и на цыпочках, затаив дыхание, выскользнула из комнаты. Поднимаясь по лестнице в свою спальню, она чувствовала себя подростком, пойманным на чем-то постыдном.
***
Следующий рабочий день стал для Вероники испытанием на прочность. Она пыталась укрыться за маской гиперпрофессионализма, но внутри все было перевернуто с ног на голову.
Утро. На обходе она была резковата с медсестрами, требуя безупречной точности в отчетах. Ее взгляд избегал встреч с коллегами, словно они могли прочесть в ее глазах воспоминание о том, как она спала в комнате пациента.
Операция. За столом она была сконцентрирована как никогда, будто скальпель был единственным, что могло отсечь навязчивые мысли. Но даже здесь, в стерильной тишине операционной, в голове всплывал образ — она в кресле, укрытая его пледом.
Встреча с Сергеем. Он заглянул в ее кабинет с парой кофе.
–Как настроение, спящая красавица? – пошутил он, но, увидев ее напряженное лицо, насторожился. – Эй, Роня, с тобой все в порядке?
–Все прекрасно, – отрезала она, беря чашку. – Просто завал. Много работы.
Она не смогла смотреть ему в глаза. Ей казалось, что он все видит, все знает.
Мысли о Тимуре. Они преследовали ее весь день. Неловкость от того, что он видел ее в таком уязвимом положении. Глубокое, щемящее чувство благодарности за тот простой, молчаливый жест — он накрыл ее, не став будить. И страх. Страх того, что эта хрупкая близость, возникшая в ночной тишине, все изменит. Что она больше не сможет относиться к нему только как к пациенту. Что та стена, которую она так старательно возводила, дала трещину, в которую хлынули чувства, с которыми она не знала, что делать.
К концу дня Вероника чувствовала себя абсолютно вымотанной. Она понимала, что бежит. Бежит от него, от своих чувств, от этой новой, пугающей реальности. И самое ужасное было в том, что ей не хотелось, чтобы этот день заканчивался, потому что окончание дня означало возвращение в тот дом, где ее ждало это невыносимое, сладкое и мучительное смущение.