– Простите... – выдохнула Вероника, и ее собственный голос прозвучал для нее чужим и далеким. – Я... я помешала.
Она не стала ничего ждать. Не стала смотреть на него. Она просто развернулась и почти бегом бросилась прочь. Она выскочила из дома, села в машину и уехала, не видя дороги от навернувшихся слез. Она ехала в клинику, в свое единственное оставшееся убежище — в работу, которая требовала холодного рассудка и не оставляла места сломанному сердцу.
Тимур сидел, прикосновение ее гул все еще жгло его губы. Он чувствовал тяжелую, неудобную пустоту. Ему было жаль Машу. Но вместе с жалостью пришло и ясное, как никогда, осознание. Осознание того, чье присутствие в этой комнате он ждал по-настоящему. И это осознание было таким острым, что почти пугало.
— И тебе, Маша лучше уйти...
Глава 24.
Вероника ворвалась в свой кабинет, захлопнула дверь и, прислонившись к ней спиной, с трудом сдерживала рыдания. Когда она наконец перевела дух, слезы хлынули потоком. Она упала в кресло, опустила голову на стол и дала волю горю. Все ее недолгое счастье, вся хрупкая надежда — все было разбито в одно мгновение тем поцелуем.
В этот момент дверь резко открылась. На пороге стоял Сергей, его лицо сияло такой беззаботной радостью, что оно казалось инородным в мрачной атмосфере кабинета.
– Роня, ты не поверишь! – начал он, не замечая сразу ее состояния. – Помнишь, я тогда подвозил Алину? Так вот, мы с ней... – он запнулся, наконец разглядев ее трясущиеся плечи и приглушенные всхлипы. – Роня? Что случилось?
Он быстро закрыл дверь и подошел к столу.
–Вероника? Смотри на меня.
Она медленно подняла голову. Ее лицо было красным и опухшим от слез, гримаса боли искажала ее черты.
–Уходи, Серёжа, пожалуйста, – прохрипела она.
– Да что такое? – он опустился на стул напротив, его собственные новости мгновенно забылись. – Кто тебя до такого довел? Отец? Макс?
Она лишь отрицательно покачала головой, снова уткнувшись лицом в ладони. Слова не шли. Как она могла объяснить, что ее мир рухнул из-за того, что она увидела, как другой человек целует того, в ком она сама боялась признаться даже себе?
Сергей сидел молча, давая ей выплакаться. Его первоначальная эйфория сменилась тяжелой тревогой. Он хотел поделиться своим счастьем, рассказать, как неожиданно и ярко завязались его отношения с Алиной, как они уже сходили на несколько свиданий и он не чувствовал себя таким живым уже много лет. Но глядя на сломленную фигуру Вероники, он понимал — сейчас не время. Ее боль была настолько осязаемой, что затмевала собой все.
– Ладно, – тихо сказал он, вставая. – Я здесь. Если захочешь поговорить. Или просто чтобы молча посидеть.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой, на случай если она передумает.
Вероника осталась одна в гробовой тишине, ирония судьбы казалась ей особенно жестокой. Пока ее жизнь разваливалась на куски, ее лучший друг начинал свой роман с сестрой того, кто разбил ей сердце. Все было переплетено в один тугой, болезненный узел, из которого, казалось, уже не было выхода.
Дни, прошедшие после того рокового поцелуя, стали для Тимура временем тяжелого, беспощадного самоанализа. Тишина в доме давила на него, становясь физически ощутимой. Он не просто понял, что ошибся. Он с ужасом осознал масштаб своей ошибки.
Первые часы. Сначала была просто неловкость и раздражение на себя. Зачем он позволил? Почему не оттолкнул Машу сразу, решительнее? Но тогда, в тот миг, им двигала в первую очередь жалость и нежелание ранить ее еще сильнее. Теперь он понимал — эта мягкость оказалась куда более жестокой.
Осознание. Потом пришло главное прозрение. Он думал не о Маше. Он думал о Веронике. О ее лице в дверном проеме — не злом, не осуждающем, а уничтоженном. В ее глазах он прочел не просто шок, а боль, равная той, что он носил в себе все эти месяцы. И он стал ее причиной.
Мысли крутились по замкнутому кругу:
«Она вошла с книгой. Она хотела продолжить наш вечер. Она была счастлива. А я... я сидел с чужими губами на своих».
Он представлял, что она могла подумать. Что между ним и Машей что-то есть. Что все их вечера, их тихое понимание — ничего не значили. Что он такой же, как все, кто ее предавал.
Пустой дом. Он слушал тишину. Она не приходила. Ни на следующий день, ни через день. Ее машины не было во дворе. Она сбежала. Из своего же дома. Из-за него.
И это ранило его сильнее всего. Он, который был жертвой, невольно стал палачом для единственного человека, который протянул ему руку, не требуя ничего взамен. Который смотрел на него не как на несчастный случай, а как на личность.