Чувство вины стало его новой тюрьмой. Оно было тяжелее неподвижных ног. Он сидел у окна, глядя на пустую подъездную дорожку, и впервые за долгое время его гордость и обида на весь мир сменились горьким раскаянием. Он был готов на все, лишь бы услышать ее шаги на лестнице, увидеть, как дверь приоткроется и она несмело спросит: «Можно?»
Но дверь оставалась закрытой. А его комната, которая за последние недели стала таким теплым и безопасным местом, снова превратилась в камеру. Камеру, стены которой были возведены из его собственной глупой, непоправимой ошибки.
Тимур провел бессонную ночь, строя и отвергая планы. Гордость, обида — все это отошло на второй план перед одним простым желанием — вернуть те вечера. Вернуть ее.
На очередном осмотре он был необычайно собран. Вероника вела себя с ледяной профессиональной вежливостью, ее взгляд скользил по нему, не задерживаясь. Когда она, заканчивая, произнесла привычное: «Все стабильно, продолжаем в том же режиме», — он набрался смелости.
– Алина, ты не могла бы выйти на минутку? – попросил он сестру.
Алина, удивленно подняв брови, посмотрела на Веронику, та молча кивнула. Когда дверь закрылась, в кабинете повисло напряженное молчание.
Вероника ждала, глядя на него с холодным ожиданием.
Тимур достал из сумки на коленях ту самую книгу, что она принесла в тот злополучный день. Он положил ее на стол между ними.
– Я очень скучаю по нашим вечерам, – тихо сказал он, глядя на книгу, а не на нее. Его голос был ровным, но в нем слышалась напряженная собранность. – И то, что ты увидела... это была огромная ошибка. Я не успел ее исправить. Я даже не знал, что хочу ее исправить, пока... пока не увидел твое лицо.
Он рискнул поднять на нее взгляд. Вероника сидела неподвижно, ее лицо было бледным и непроницаемым. Она смотрела на книгу, словно видя в ней отражение той сцены. Она слышала его слова, чувствовала их искренность, но боль была еще слишком острой, а стены вокруг сердца — слишком высокими.
Она ничего не ответила. Просто медленно кивнула, давая понять, что услышала, и встала, показывая, что разговор окончен.
– Спасибо, что выслушала, – глухо сказал он и направился к выходу.
Весь оставшийся день Вероника провела в борьбе с собой. Его слова эхом отдавались в ней. «Ошибка». «Не успел». «Скучаю». Она хотела верить. Отчаянно хотела.
И когда вечером она, измученная внутренней борьбой, стояла наверху лестницы, ее ноги сами понесли ее вниз. Она не думала, не анализировала. Она просто шла.
Она замерла перед его дверью, не решаясь постучать. Но дверь приоткрылась сама, будто он ждал. Он сидел в кресле, а на столе рядом лежала та самая книга.
Они молча смотрели друг на друга. Никаких объяснений больше не требовалось. В его глазах она видела раскаяние и надежду. В ее — прощение и усталость от борьбы.
– Можно? – тихо спросила она.
Он кивнул.
Она вошла, села в свое кресло и, выдержав паузу, спросила:
–Мы на той же главе остановились?
– Нет, – он взял книгу. – Мы начинаем новую.
И он начал читать. Его голос, сначала немного неуверенный, снова обрел свою силу и глубину. А она закрыла глаза, слушая, и впервые за несколько дней в ее душе воцарился мир. Они не вернулись к прежнему. Они начали что-то новое. Что-то более хрупкое, более настоящее и, возможно, именно поэтому — более прочное.
Глава 25.
Все вернулось в свое русло. Продолжались вечера за чтением.
Тимур читал, погруженный в текст, но его мысли уже давно витали где-то между строчками и сидящей напротив женщиной. Он запнулся на сложном слове, произнеся его с неправильным ударением.
– Не «злОба», а «злоба́», – мягко поправила его Вероника, не открывая глаз.
Он нахмурился, оторвавшись от книги.
–Я уверен, что «злОба». Это же от слова «злой».
– А я уверена, что «злоба́», – она открыла глаза и посмотрела на него с легкой улыбкой. – Спорим?
– Спорим, – он ухмыльнулся, чувствуя, как нарастает азарт.
Спор о ударении растянулся на несколько минут, перетекая в обсуждение русского языка, его абсурдности и красоты. Они смеялись, вспоминая странные слова и правила, и в этот момент Тимур поймал себя на мысли, что смех Вероники — самый искренний звук, который он слышал за долгое время.