Дома, в тишине своего кабинета наверху, Вероника наконец-то открыла папку с исследованием деда. И с удивлением поняла, что за все эти недели теплых вечеров и тихого счастья она не прикоснулась к ним ни разу. Ее мысли были заняты другим — звуком его голоса, теплом его руки, тем, как его взгляд задерживался на ней.
И теперь, когда она погрузилась в графики и формулы, ее охватило странное чувство вины. Не только перед дедом, но и перед Тимуром. Потому что каждая строчка, каждый анализ были о нем. И он не знал.
Как раз в этот момент снизу донесся его голос:
–Вероника? Мы сегодня продолжаем?
Сердце екнуло. Она отложила ручку.
–Я... я занята, Тимур. Рабочие моменты, – крикнула она в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Снизу наступила тишина. Затем послышался скрип его коляски в коридоре. Он подкатился к лестнице.
–А чем занята? – поинтересовался он. – Может, покажешь? Все равно сижу без дела.
Веронику будто обожгло. Она смотрела на разложенные листы, на схему нервных сплетений, идентичную его травме.
–Ой, да тут такое скучное... Списки, отчеты, – постаралась она отшутиться, но смешок вышел нервным. – Ничего интересного.
– А мне и не надо интересного, – его голос прозвучал мягко, но настойчиво. – Мне просто... интересно, чем ты живешь.
Эти слова тронули ее до глубины души. И одновременно снова кольнули острой иглой стыда. Он тянулся к ней, хотел быть частью ее мира, а она вынуждена была лгать и прятать от него самую важную его часть — надежду на исцеление, которую она, возможно, напрасно ему давала.
– В другой раз, ладно? – сказала она, и в голосе ее прозвучала неподдельная усталость. – Я правда должна это доделать.
– Хорошо, – он не стал настаивать, но в его тоне она уловила легкую тень разочарования. – Не засиживайся допоздна.
Он уехал, а Вероника снова уткнулась в бумаги, но теперь уже не могла сосредоточиться. Радость от их сближения омрачалась тяжелым грузом секрета. Она вела двойную игру. И чем сильнее она привязывалась к нему, тем невыносимее становилась эта ложь. Но остановиться она уже не могла — слишком много было вложено в эту авантюру, слишком велика была ставка. Оставалось лишь надеяться, что результат когда-нибудь оправдает средства.
С семьёй Вероника так и не общались. Родными ей стали совсем чужие люди.
Вероника не ожидала этого визита. Когда медсестра сообщила, что ее ждет Лидия Петровна, она на мгновение остолбенела. Мама никогда не приходила в клинику без предупреждения.
Лидия Петровна сидела в ее кабинете, теребя в руках сумку. Она выглядела постаревшей, но в ее глазах светилось какое-то новое, твердое спокойствие.
– Мама, что случилось? – тут же встревожилась Вероника, закрывая дверь.
– Все в порядке, родная. Просто... нужно было поговорить. Наедине.
Они сели. Мама молча смотрела на дочь, и Вероника видела в ее взгляде смесь боли и гордости.
– Дома... тихо, – начала Лидия Петровна. – Очень тихо. Макс почти не выходит из своей комнаты. А отец... – она сделала паузу, подбирая слова. – Отец все осознал. Не сразу, не вдруг. Но твой уход, твоя принципиальность... это подействовало на него сильнее, чем все мои уговоры.
Вероника слушала, не веря своим ушам.
– Он увидел, кем стал его сын. Увидел, как тот продолжает жить, не неся никакой ответственности. И понял, что ты была права. Он... он хочет отправить Макса за границу. В специализированный реабилитационный центр. Не для галочки, а по-настоящему. Чтобы он прошел лечение от алкоголизма, поработал с психологами. Чтобы, может быть, начал жизнь с чистого листа.
Это известие было ошеломляющим. Отец, всегда ставивший во главу угла репутацию и видимость, решился на такой шаг.
– И... – Лидия Петровна потянулась через стол и взяла руку дочери в свои. Ее ладони были теплыми и мягкими. – Он просил меня передать тебе... что он гордится тобой. Гордится твоей силой. Твоим милосердием. Теми принципами, которые заложил в тебя его отец. Он сказал: «Она оказалась единственным взрослым человеком в нашей семье».
Слезы выступили на глазах Вероники. Это были не слезы обиды или боли. Это были слезы облегчения. Долгожданного, горького и такого необходимого облегчения. Она годами ждала этого признания. Ждала, чтобы отец увидел в ней не непослушную дочь, а личность.
– Он... он действительно так сказал? – прошептала она.
– Да, Ронюшка. И он очень скучает. Он не знает, как подойти, как извиниться. Но он сломал свою гордыню. Дай ему шанс. Когда будешь готова.