– Какой? – прошептала она.
– Перестать бежать. Принять последствия. Оставить Тимура в покое, если он того хочет. И... простить себя. Не сейчас. Не завтра. Но однажды. Потому что если ты этого не сделаешь, ты сломаешься окончательно. И тогда твоя карьера, твоя жизнь – все это не будет иметь значения.
Он встал и положил руку ей на плечо. Это был жест, лишенный былой суровости, полный чего-то нового – понимания и отеческой поддержки.
– Ты – блестящий хирург, Вероника. И ты – человек, который способен на глубокие чувства. Ты ошиблась. Теперь иди и исправляй то, что можно исправить. А что нельзя... придется просто нести. Как ношу. Как часть себя.
Вероника сидела еще долго после того, как он ушел. Совета, как вернуть все назад, она не получила. Но она получила нечто иное – понимание, что она не одна со своим провалом. И странным образом, это принесло ей крупицу того самого мужества, о котором говорил отец. Мужества смотреть в лицо своей ошибке и жить дальше, даже если жить придется с болью и раскаянием.
Глава 37.
Прошло несколько дней. Дни слились в одно серое, безразличное месиво. Вероника механически выполняла свои обязанности в клинике, но ее мысли были далеко. Она следовала совету отца — не бежать. Но чтобы идти вперед, ей нужно было сделать последний, самый трудный шаг.
Она собралась с духом, отпросилась с работы, сказав, что ее не будет, и не стала вдаваться в подробности. Весь путь до знакомой квартиры Алины и Тимура она провела в состоянии, граничащем с параличом. Руки на руле были влажными, сердце колотилось где-то в горле, а в голове прокручивались десятки вариантов того, как это может произойти. Он захлопнет дверь перед ее носом. Он будет кричать. Он просто не откроет.
Она боялась. Боялась так, как не боялась никогда — ни перед сложнейшей операцией, ни во время скандалов с отцом. Это был страх перед окончательной потерей. Перед приговором, который она заслужила.
Она остановилась у подъезда, долго смотрела на его окно, собираясь с духом. Каждая ступенька на пути к его этажу давалась с трудом. Она стояла перед дверью, и несколько минут ушло у нее на то, чтобы просто поднять руку и нажать на звонок.
Из-за двери послышались шаги. Сердце Вероники замерло. Дверь открылась. На пороге стояла Алина. Ее лицо было не злым, а усталым и печальным.
– Вероника, – произнесла она без удивления, словно ждала этого.
– Я... можно мне с ним поговорить? – голос Вероники дрожал, выдавая все ее напряжение.
Алина вздохнула и отступила, пропуская ее внутрь.
–Он в своей комнате. Не знаю, хочет ли он тебя видеть.
Вероника кивнула и, сделав глубокий вдох, направилась вглубь квартиры. Дверь в его комнату была приоткрыта. Она толкнула ее и замерла на пороге.
Тимур сидел у окна в своей коляске, спиной к двери. Он не обернулся на ее появление. Его поза была красноречивее любых слов — закрытой, неприступной.
В воздухе повисло тяжелое молчание. Вероника стояла, не решаясь сделать шаг внутрь, чувствуя, как ее решимость тает с каждой секундой под гнетом этой ледяной тишины.
Хлопок входной двери, за которой скрылась Алина, прозвучал как выстрел, возвещающий начало их последнего разговора. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым.
Вероника сделала неуверенный шаг вперёд.
–Тимур... – её голос прозвучал тихо и сломанно.
Она приблизилась и осторожно, почти с мольбой, протянула руку, чтобы коснуться его плеча. Но он резко дёрнулся, убирая руку с подлокотника, и её пальцы повисли в пустоте. Он так и не обернулся, продолжая смотреть в окно.
– Не надо, – его голос был ровным, безжизненным, словно выдавленным из себя.
– Прости меня, – выдохнула Вероника, опуская руку. Слёзы снова подступили к глазам, но она заставила их не литься. Она должна была сказать это. – Я виновата. Я не должна была скрывать. Но... я делала свою работу. Всё, что я делала, все эти процедуры, исследования... Я делала это только для того, чтобы ты встал. И... у меня получилось. Ты встал.
Она вложила в эти слова всю свою боль и отчаянную надежду. Смотри, ведь цель была оправдана? Результат был достигнут!
Тимур медленно повернул к ней голову. Его лицо было усталым, а в глазах не было ни гнева, ни ненависти. Там была пустота, куда более страшная.
– «Получилось»? – он тихо повторил, и в его голосе впервые прозвучала горькая усмешка. – Ты действительно этого не понимаешь, да?