Заняв место, я стала старательно исполнять мелодию, которую мне доверили… но этот мотив так сильно расходился с моим внутренним миром, что с каждой нотой мне становилось всё тяжелее. Мысли вновь и вновь возвращались к прожитой жизни, а особенно к каждому знаменательному событию моей жизни…
«Как же хорошо мне было с тобой, мой любимый муж. Ты занимал столь важное место в моём сердце, но, уходя, будто оторвал его из груди. Единственное напоминание о тебе – это малыш, которому суждено родиться, но я у меня совсем не получается его сберечь. А эти глаза цвета янтаря, так похожие на твои…»
Я взглянула на Дирсу и увидела отчаянье. Внешне он был спокоен, даже изображал подобие улыбки, но глаза словно потухли от безысходности. Что скрывал этот мужчина и отчего он с такой болью на меня смотрел? Почему так сложно оставаться равнодушной к нему?
В какой-то момент решила, что всё это теперь не важно.
Я оборвала мелодию слишком неожиданно даже для себя, всё ещё неуверенная в своём поступке. Но с другой стороны, имею же я право хоть раз поступить так, как заблагорассудится мне?
- Эсса? – голос Равина был полон изумления и недовольства, ведь жрица ослушалась прямого приказа.
- Мой Господин, позвольте мне спеть…
«Людмила, - словно издалека окликнула меня Сира, - а что ты, скажи на милость, творишь?»
- Спой, - добродушно разрешил теперь уже мой кесо. Даже не хотелось вспоминать, каким нецензурным выражением у нас на Земле называют мужчин, спящих с женщиной ради удовольствия. Кажется, подобное встречалось в Китае. Покровительство жриц, или гейш…
«Если вы мне не поможете, я навсегда запечатаю вас в чертогах Мошесана,» - предупредила духов.
Пальцы неуверенно легли на струны и я сделала первые аккорды, такие незнакомые для этого мира и настолько экспериментальные для меня. Затем тыльной стороной начала выбивать биты, теперь чередуя их со звуком струн. Чистая импровизация, которую накануне создали мы с Сирой.
А дальше как в тумане…
Ты открывал ночь:
Все что могли позволить.
Маски срывал прочь,
Душу держал в неволе.
Пусть на щеке кровь.
Ты свалишь на помаду.
К черту барьер слов!
Ангелу слов не надо.
Взгляд из полуопущенных ресниц на жреца и бесконечное удивление в янтарных глазах. Что же его так смущало сейчас? Нетипичная песня? Хотя это было не столь важно, ведь я смогла прикоснуться к утраченной части себя, вернуть в памяти те дни, когда мы с Яшкой до хрипоты подпевали орущему радио:
А мы не ангелы, парень.
Нет, мы не ангелы.
Темные твари и сорваны планки нам.
Если нас спросят, чего мы хотели бы?
Мы бы взлетели...
Мы бы взлетели...
Мы не ангелы парень.
Нет, мы не ангелы.
Там на пожаре утратили ранги мы.
Нету к таким ни любви, ни доверия.
Люди глядят на наличие перьев...
Мы не ангелы, парень...
Я повторила ещё раз последнюю строку и вновь посмотрела вперёд, отметив для себя снятый капюшон шала и то, что он стоит. На короткий миг испугалась, но продолжила.
Сотни чужих крыш…
Что ты искал там, парень?
Ты так давно спишь.
Слишком давно для твари.
Может пора вниз -
Там, где ты дышишь телом.
Брось свой пустой лист -
Твари не ходят в белом.
«Он идёт сюда!» - сообщила Сира, но я даже не шелохнулась, полностью отдавшись своим ощущениям. Если бы только рядом был Яшка, а не вся эта толпа чужих мужчин… Если бы…
А мы не ангелы, парень.
Нет, мы не ангелы.
Там на пожаре утратили ранги мы.
Нету к таким ни любви, ни доверия.
Люди глядят на наличие перьев...
Мы не ангелы, парень...
...а мы не ангелы парень...
Руки доиграли последний аккорд и посмотрела на стоящего передо мной мужчину. То есть шала… В свете ярких мерцающих огней его огромная шевелюра то серебрилась, то отливала золотом. Тонкие длинные перья торчали в стороны, а пушистые волосы опускались до бёдер. Плащ остался лежать на подушках, и я смогла увидеть тело шала. Его ноги были необычайно объёмными. Мускулистые и рельефные, слово раздутые вширь. Когда он опустился передо мной на корточки, ткань чёрных штанов натянулась настолько, что послышался характерный треск.
- И кто же такие ангелы, моё прелестное дитя?
Я сглотнула и слегка сконфузилась. Такого вопроса не ожидала точно! Но не ответить не смогла. Слова снова сами полились из уст, вероятно, от страха, так как иное чувство этот представитель пернатых не вызывал.