А потом: «Волчара ты позорный! Ну, что? Получил по носу? В другой раз будешь головой думать, а не разбухшим членом! Сразу же видел: она не из той породы! Она жизнью рисковала вместе с тобой, она, ни на минуту не задумываясь, бросилась спасать эту крошку, а ты, идиот, вздумал её проверить».
Я понимал, что больше Натка просто не захочет меня видеть, что я потерял её, едва только нашёл. Но дело сделано, и обратного пути у меня не было.
Я гнал машину на самой высокой скорости, я лупил по рулю так, что он в каждую минуту мог рассыпаться. Я был зол. Как я был зол!
А ведь как хорошо начиналось, как радовалась Натка, как она меня целовала! Чистая, добрая, а какая смелая! Она чуть не погибла, а я её проверять.!
И вдруг ловлю себя на мысли: а кто, когда, где мне так же радовался? Я даже резко затормозил.
«Ни в одном доме этого города тебя не ждут и не рады тебе, ну, разве Степаныч да Марат? закадычный друг по детдому, могут принять тебя, накормить и помочь. И всё. Была ещё Натка, но ты оттолкнул её, называется, проверил», — размышлял я, уже подъезжая к дому.
На следующий день, в суматохе забот и неотложных дел, я то забывал о Натке, то вспоминал. Когда вспоминал, меня тянуло к ней, туда, в больницу.
Я сидел в своём кабинете на автосервисе и думал, размышлял, уставившись в одну точку.
Вспоминаю о Натке и ещё больше убеждаюсь, каким я выставил себя негодяем. Возможно, я таким и был, но лишь отчасти, — у меня вредный характер, но не со всеми, и, встретив на пути девушку, которая умела за себя постоять и не поддаться на мои уловки, которая при одном коротком взгляде на неё не текла, не летела, как пчела на мёд, я понял: её мне никто не заменит. А мне нужна только Наташа, моя гордая Натка. Мой жестокий способ проверки только всё испортил, и я поклялся вымолить у неё прощение. Мне не надо было её ни с кем сравнивать, потому что она несравненна, она та, кто в огонь и в воду. А я за неё в воду и в огонь пойду.
Я приезжал к больнице, но войти не смог. Найдя её окно, я видел, как она одиноко стоит, задумавшись, замирает на несколько минут, поправляет мешавшие волосы, снова замирает, уходит внутрь палаты. А мне в мозг бьётся мысль: почему я тут, под окном, а не там, с ней в палате.
Перебороть себя — значит войти к ней, значит разбередить обиду, нанесённую мною же.
Глава 3.3
Натка.
Саша покидает палату, за ним тихо закрывается дверь, я так и стою у окна. Я всё смотрю, смотрю на больничный двор, куда приезжали какие-то машины, а потом уезжали. Сколько я так простояла — час? Два? Да, какая разница. В голове — ни одной мысли. Я снова опустошена и обессилена.
Немые рыдания вырываются из груди, и я сползаю вниз. От чего я спасла себя, если сейчас медленно умираю изнутри?
«Тихо, Натка, тихо, — успокаиваю я себя, потому что больше некому было меня успокоить, — ничего, так бывает: ждала прекрасного принца, а пришёл соловей-разбойник. Если соловей-разбойник, то почему так ноет сердце? Почему так ноет и жжёт в груди? Почему, как в детстве, ждала деда Мороза, а пришёл Степаныч, дядя Коля, и борода у него из ваты, а на ногах не валенки, а домашние тапки?»
Тысячи «почему» сыплются на мою бедную голову, но ни на одно не приходит ответа.
Может быть, он рассчитывал на секс на одну ночь, но я — нет. Наверное, у него было кому его утешить, опытные, искушённые, готовые на секс в ту же минуту, когда он попросит. Это не про меня. Я не питала иллюзий насчёт мужчин и к таким отношениям не стремилась.
В свои неполные двадцать четыре, я сохраняла девственность, и это меня не тяготило. Напротив, я этим гордилась даже. И пусть девчонки смеялись, пусть сыпали подколками, я твёрдо знала, что я дождусь того, кому отдам всю себя, я буду выбирать сердцем.
Внезапно из-за окна донеслась мелодия, песня Славы «Одиночество». Я прислушалась, но было плохо слышно. Тогда я трясущимися руками нашла эту песню у себя в телефоне. Надела наушники и погрузилась в эйфорию песни:
Каменная леди, ледяная сказка,
Вместо сердца — камень, вместо чувства маска,
И что, больно всё равно.
«Это про меня? Про меня? Да? Я каменная, я ледяная, у меня вместо сердца камень? — спрашивала я себя в исступлении. — НЕТ! Я не каменная! Я живая! У меня есть чувств, есть желания! Есть!» — молча кричала я в пустоту.
Одинокой кошкой вольным диким зверем,
Никогда не плачет, никому не верит,
И что больно всё равно.
Одиночество — сволочь, одиночество-скука
Я не чувствую сердце, я не чувствую руку
Я сама так решила, тишина мне подруга
Лучше б я согрешила, одиночество-мука.
В чём я виновата? В том, что хочу любви, а не сгореть в одну ночь, как ночная бабочка, вьющаяся у огня страсти?
Ты в объятьях страсти, укрощая львицу,
Знай, что она хочет, хочет покориться
Тебе, проиграть в игре.
Рвётся она в клетку чувства и желаний,
Надоело мёрзнуть в царстве ожиданий
Одной, стань её судьбой
Я сама дверь закрыла,
Я собою довольна,
Отчего так плохо,
Отчего же так больно.
Но…я сама дверь закрыла, просто захлопнула, что было мочи, с грохотом, с остервенением, с бабахом, с тарарахом, и потому… потому мне сейчас так больно, потому так больно и так плохо.
В чём я виновата? В том, что хочу любви, а не сгореть в одну ночь, как ночная бабочка, вьющаяся у огня страсти?
Нет! Я не виновата и буду ждать!
Но почему же я всё время вспоминаю его поцелуи на губах, на шее? Почему так трепещет моё воробьиное сердце? Почему я всё ещё помню его запах? Почему мои руки помнят его кожу на щеках и на шее? По-че-му?»
Тысячи «почему», а ответом на них — мои безмолвные слёзы и мокрая подушка.
Последнее, что подумалось мне, перед тем, как сном заволокло мои мокрые от слёз глаза: «Он больше не придёт!»
***************************************************************
На следующее утро я становлюсь центром внимания главврача больницы, завотделения и, конечно, Руслан Николаевич пожаловал. Спрашивали о здоровье, благодарили, а главврач принёс, сам! Даже премию! Деньги небольшие, но очень кстати. Руслан тоже вручил спонсорскую помощь, только непонятно откуда.
Но вместо этих троих я хотела бы увидеть Сашу. Но он просто сказал тем вечером: «Ну, пока, выздоравливай и больше не тони, вдруг меня рядом не окажется!» — и ушёл.
Вот так… всего лишь.
И ещё этот Руслан… Всё смотрит на меня, смотрит, словно ищет что-то на мне, берёт в руки мои пальцы и будто оценивает их, касается губами моей ладони внутри. Я не понимаю и с раздражением забираю.
— Что-то не так с ними? — спрашиваю.
— Нет, Наташа, всё хорошо. Ты же собираешься стать хирургом? А руки для нас — самое главное.
— А голова? — не могу скрыть сарказма.
— Ты права, Наточка, голова важна тоже.
Наточка. Хм. С каких пор?
— Руслан Николаевич, скажите, что вам надо? — я говорю прямо, потому что не в настроении, потому что этот поцелуй совсем не к месту.