Он говорил так убедительно, что я поверила, что так и будет, почувствовала себя защищённой, почувствовала его искренность и даже поверила, что я ему нравлюсь.
А когда он требовательно приподнял мой подбородок и поцеловал в губы, нежно, легко, чуть касаясь, я совсем сникла: я уже не могла обходиться без него, меня тянуло к Саше, как магнитом. Потом его губы легко коснулись моей шеи, он втянул в себя воздух, словно желая узнать мой запах… и поцеловал второй раз, уже более настойчиво, придерживая мой затылок, не позволяя уклониться от поцелуя. Я целовала в ответ, неловко и неумело. Его терпкий аромат буквально окутал меня, взял в плен, а колкие мурашки пробегали по моему телу, сбивали меня с толку, а я захотела, чтобы этот поцелуй не заканчивался бы никогда. Его пальцы всё крепче сжимали мою талию, моё сердце отстукивало тахикардию, а его билось настолько сильно, что я ладошкой ощущала его стук через рубашку. Потом моя рука поползла вверх, коснулась его горячей шеи, а потом щеки, а язык Саши властно проник сквозь мои зубы, а пресловутые бабочки вдруг вспорхнули у меня в животе, я попросту струсила.
С силой отстранила мужчину от себя и, переводя дух, пробормотала:
— Стоп, Саша, стоп, мы так не договаривались. Первый раз, там, на лестнице, — ладно уж, но второй…
— Так мы и на первый не договаривались, — одними уголками губ улыбнулся он. А потом, извиняясь, сказал: — Я напугал тебя…
Он ещё не отпустил меня, шумно дышал в шею.
— Чего уж, сама виновата… только больше не делай так…
— Тебе не понравилось? — допытывался Саша.
— Мне… — я засмущалась, — мне не с чем сравнить… Да! И не смейся, — видя его широкую улыбку, воскликнула я. — И давай уж, поехали… если ты не передумал и обещаешь больше не целоваться.
Я немного приврала, так как целовалась пару раз, но те поцелуи второкурсника нашего меда, который пару раз меня провожал, а потом переметнулся к более доступной Алисе Борцовой, были не в счёт
— Уу, — не обещаю…, но обещаю подумать.
Он не дал мне ответить, что-либо возразить, только схватил мою сумку, руку и потащил к двери.
— Дверь, стой, Саша, дверь надо же закрыть!
А потом, когда ехали в машине, крутой, наверное, новой, потому что пахло новой обивкой, я, смущённо избегая Сашиного взгляда, изредка дотрагивалась до своих губ, будто проверяя, цел ли тот Сашин поцелуй. Он смотрел только на дорогу, изредка переговариваясь со Степанычем, который сидел сзади.
Потом мы оставили Степаныча у мастерской, где заказывают двери, а сами поехали дальше. Я предлагала деньги за дверь, но дядя Коля сразу отверг их, сказал:
— Потом отдашь, когда заработаешь.
Он всегда так говорил, а потом добавлял: «Куда мне одному столько денег?» У Степаныча приличная пенсия. Мне было стыдно, но поделать я ничего не могла — отдавать долг было просто нечем.
Глава 4.2
Саша о чём-то думал. Но я не умею читать мыслей. Да и поздно уже было. Сгущались сумерки. Вдоль дороги мелькали дома, строения, потом низкие кустарники, окаймляющие шоссе.
Ехали недолго. Остановились у двухэтажного дома в пригороде.
Не выходя из машины, Саша спросил, обернувшись ко мне и задумчиво оглядывая:
— Почему не вышла? Ты же меня видела, почему не вышла там, в больнице?
— Так это был ты… а я думала, что ошиблась… — раздумчиво проговорила я, вспомнив, что тогда, в окно больницы я видела кого-то.
— А ты? Почему не зашёл? — я понимаю, почему, но всё равно спрашиваю. — А какое слово ты зачеркнул в записке?
Я догадалась, но хотела, чтобы он сказал это слово сам.
Он молчит, только хмурится, но потом с трудом произносит:
— Прости!…
От его откровенности, от тёплой и нежной улыбки, от бесхитростного взгляда на душе так легко и приятно, а главное, спокойно, что я на время забываю о Старом, о Хмуром и Женьке.
Передо мной у руля машины — другой мужчина, о котором думать гораздо приятнее. Я молча, не сводя с него глаз, потянулась к нему рукой, провела по щеке, по шее, он забрал мою ладонь в свою, приник губами к запястью, вернул к себе на щёку и мою ладонь и свою. Пару минут мы изучали друг друга взглядами, пока он не потянул меня к себе, а я не сопротивлялась: этот мужчина завораживал, лишал способности мыслить.
— Пошли? Посмотришь дом, — тихо прошептал Саша мне в ухо, а я бы так и сидела бы в машине, слушала биение сердца мужчины, внимала его аромат, запускала пальцы в его волосы, смотрела на венку на шее, пульсирующую под моим пальцем, чтобы его губы покоились на моём лбу, переходили мне на висок.
— Пойдём! — твёрже проговорил, удерживая моё лицо в ладонях и нежно, легковесно целуя в губы. — Посмотришь, как я живу, мм?
Саша берёт меня за руку, а я послушно следую за ним.
Оглядывая дом, я растерялась, но вида не показала. Растерялась потому, что не ожидала таких масштабов, а не показала вида, потому что не хотела выглядеть полной дурой, которая, кроме нашего дома, больницы и института, не видела ничего. Или не хотела смотреть — что было вернее. Я никогда никому не завидовала, потому что считала, что деньги — не предел моих мечтаний, и деньги можно заработать, нужно лишь время. А вот профессия кардиохирурга — это настоящая моя мечта.
Лечить сердце, самый ранимый человеческий орган, самый незащищённый от других болезней, от людской зависти и злобы, я готовилась все годы моей учёбы в меде.
Саша.
Думаю, мой дом понравился Наташе.
Прихожая отгорожена матовой стеклянной стеной от лестницы, ведущей на верхний этаж. Кухня, отделенная от основного помещения барной стойкой, была оформлена по последнему слову техники. Под лестницей в центре уютного уголка из мягкой мебели стол — место для приема гостей. Напротив него — домашний кинотеатр. У задней стены три двери, одна из которых вела в небольшой спортзал, две другие были заперты: они вели в гостиную и комнату для гостей.
На втором этаже — три спальни. Вся обстановка в стиле минимализма. «Мало мебели, но много воздуха», — произнёс, улыбаясь, я.
— Да, и пыли скапливаться негде, — вижу, Наташе нравится моя берлога.
Она дважды проводит пальчиком по подоконнику, по плазме и улыбается:
— Чисто! Как в больнице!
А я смотрю на её узкие ладошки и не понимаю: как быстро эти ладошки прихватили мои яйца, крепко держат, не отпускают. Она не знает этого или, может, догадывается. Вся моя жизнь поделилась на две части: без Наташи и с ней.
Её образ преследовал меня повсюду: куда ни пойду, всюду она мерещится. И вот теперь она в моём доме, со мной, и я её отпускать не собираюсь.
Наташа сразу после ужина, утомлённая, ещё слабая после больницы, быстро засыпает в моей, кстати, спальне, а я устроился на диване.
Проснулся я от оглушительных ударов грома.
От ударов взвывали сигналки машин, дрожали стены. Чёрт возьми, гроза в августе! Весь мир перевернулся. Все мне кажется, что молния в ночную грозу пытается вырваться из какого то плена: вспорет черноту неба, обдаст землю могучей волной света, но небо мгновенно захлопывает створки, и молния яростно рычит где-то за непроницаемой стеной своей темницы, чтобы снова — пусть на миг только — но прорваться светом сквозь ненавистную тьму