Синеглазая девчонка, чистая, тёплая, светлая, с искренностью в глазах и в сердце, которой она, казалось, была пропитана, сама того не подозревая, заставляла меня вспомнить давно забытое слово «любовь». Ни одной женщине даже с модельной внешностью я его не изрёк. Нам, детдомовцам, пацанам и девчонкам с израненной душой, с изуродованным шрамами сердцем это слово никогда не доводилось употреблять.
Моей синеглазке за несколько дней удалось залечить раны и зарубцевать шрамы.
— Наташа, что случилось, почему ты уехала? Я волновался. Поедем домой?
— Я вообще-то дома… — лепечет, а в глаза смотреть не решается.
— Скажи, — пытаюсь взять за руку, спрятала обе за спину, — что происходит?
«Никуда ты от меня не денешься, Пташка!» — руку не дала, а просто так смотреть на неё не могу, хочу потрогать, подхватываю под попку и прижимаю к себе.
— Нат, расскажи, что тревожит? М? — шепчу, потому что её близость сводит меня с ума, я слегка поцелуем касаюсь её губ, потом ушка, шеи.
— Саш, ты психолог? — наконец-то улыбнулась. А руки уже на моей шее, рисуют ей только известные узоры, колдуют в моих волосах.
— Не то чтобы, но выслушать могу и хочу, особенно тебя, Нат. Тебе у меня не понравилось? Тогда будем жить здесь, у тебя. Мне нравится. Чистота, уют, что ещё надо?
Она недоумевает от моего наглого предложения.
— Ты сможешь жить здесь?! — глаза удивлены и в них смешинки. Щекой прижимается к моей, небритой. — Не говори глупости.
— Так, — отпускаю её и снова наглею, — покормишь?
— У меня только макароны и сосиски… Будешь? — она не верит, что это моя любимая еда ещё с детства.
Макароны и сосиски… Когда-то мечтал об этой пище. Конечно, съел, пили чай с печеньем, смотрели друг на друга. И так тепло стало на душе, будто всегда жил в этой комнате, потому что рядом она, Наташа. Сидит напротив и улыбается, а я жую, мне нравится всё, абсолютно всё в этой маленькой квартире.
После душа завернулся полотенцем ниже пояса, прилёг на её кровать, а она смотрит, улыбается и при этом краснеет:
— Ну, как? Мягко? — задумчиво покачивает головой.
— Иди ко мне, солнце, я скучал! — шепчу, не хочу спугнуть атмосферу тишины и покоя. А на полуторке, действительно, мягко.
Но ведь ты к другому привык: к деньгам, простору, к комфорту, даже удивительно, как ты у меня здесь вписался, — Наташа не хочет ко мне приближаться, так и стоит в отдалении и смотрит недоумённо, будто я пришелец с Марса.
— К чему я привык? Ты даже не знаешь, к чему, — у меня всё внутри сжалось от мысли, что когда-то давно таких макарон нам просто не хватало вдоволь, а сосиски видели по праздникам. Теперь у нас с Маратом еды много, а вот тогда… — Наташа, я из детдома.
Наташа тихо вскрикнула:
— Ах! — и горестно прикрыла рот ладошкой, а на глаза набежали слёзы. Она тихо приблизилась ко мне, села рядом, обхватила меня за шею и затихла. А меня опять сдавила мысль, что хочу с ней, только с Наткой, поделиться тем, чем никогда и ни с кем не делился. Её хрупкое тело в моих объятиях, сдавленное дыхание, слёзы, упавшие мне на плечо, её непосредственность, лёгкость в общении, без жеманства, без лишней суеты меня притягивали, как магнитом.
— Хорошая моя, не надо слёз, — я тяжело вздохнул и поцеловал её в лоб, как ребёнка. Я чувствовал, что всё, что касается меня, что хранилось у меня внутри, ей небезразлично.
— Саша, я… — её голос дрожал, и слышны были всхлипы. Наташа кусала губы, не сводя с моего лица немигающего взгляда.
— Не надо меня жалеть, со мной всё было не так уж плохо, — всё-таки вспоминать свою жизнь было нелегко, как казалось.
Глава 5.2
Наташа
Саша рассказал мне о своём детстве в детском доме. Он вывернул для меня себя наизнанку, не опасаясь, что я правильно всё пойму и приму как своё, личное, родное.
В детский дом он попал в годовалом возрасте.
— Как в годовалом? Какая мать откажется от уже годовалого ребёнка? Она пила? У неё тебя забрали? — сквозь слёзы спрашивала я. Я уже примостилась у него на плече, мне так на нём уютно!
— В документах об этом ничего не сказано, — грустно отмахнулся он и положил кисть руки на глаза, будто прячась. — В документах нет ничего. Но потом я узнал, что она умерла при родах, когда рожала меня.
— А отец, ты искал его? — я не могу поверить, чтобы отец навсегда отказался от сына и не дал хотя бы весточки о себе.
— Нет, да и зачем, меня до шести лет хранила няня Арина Максимовна. Она, как сейчас помню, всегда держала меня за руку. Никого не держала, только меня. Я сначала думал, что она моя мама. Я даже звал её так. Но потом оказалось, что она только няня. Пацаны завидовали, что я её любимчик. Когда один из них сказал, что у нас тут нет мам, а Арина — няня, я с ним даже подрался. Помню, как я плакал тогда. Я и помню-то себя с шести лет. Но Арина опекала меня и потом. Бывало, затащит к себе, засунет в рот конфетку и строго прикажет: «Жуй здесь и молчи!» Помню её чуть шершавые руки и такие добрые глаза. Погоди, они же были синие, Наташ, как у тебя, представляешь!
Саша склоняется надо мной и нежно касается губами уголков моих глаз.
— С Маратом познакомились там же. С первого класса сидели за одной партой, — продолжает он, очерчивая взглядом моё лицо. А я поглаживаю его обнажённую грудь, рисую пальчиком на ней какие-то узоры.
— А потом на моё счастье, в детдоме появился Степаныч после увольнения из погранвойск.
Саша замолкает, а я тереблю его:
— Ну, а дальше… И что ты всё время ворочаешься, тебе неудобно?
— Я завтра продолжу, а сейчас… — он накрывает мои губы жадным поцелуем, резко стаскивает с меня пижамные штаны, я не успеваю даже охнуть.
Полотенце, до сих пор прикрывающее Сашу ниже пояса, летит на пол, к подушке.
Он прижимает меня ещё крепче к своей груди и на миг замирает. На миг, на один.
Потому что потом забываем обо всём, мы в плену страсти, мы растворяемся друг в друге.
Губы впиваются в губы, языки ласкают друг друга. Мы целуем друг друга жадно, до дна, до боли, до спазмов мыслей. Теперь слова не нужны, зачем они, когда есть чувства.
Нет, одно слово всё же есть:
— Сашаа!
Оно повторено сотни раз. А в ответ получено:
— Наташа, Натка, Наташшша!
Его горячий рот ласкал мою шею, язык дразнил мочку уха. Жаркое дыхание Саши опаляло мою кожу, и от сладостного ощущения близости дорогого мужчины я уплывала на волнах томительного блаженства, чувствуя, как моё тело тает в его сильных теплых руках. Мой крик восторга пронесся по комнате, сливаясь с рыком мужчины, когда наши тела соединились. Я стонала и изгибалась, устремляясь ему навстречу, с каждый его сильным глубоким толчком уносясь все дальше в в мир блаженства. Его ритм, сильный и жёсткий, затоплял шквалом удовольствия, и вместе с ним выливались все накопившиеся в ней эмоции, превращаясь в маленький ураган.