Боль в грудине росла, она перешла в левую лопатку, как при прединфаркте: как будто кто-то предательски ударил меня сзади врасплох, когда я не ожидала.
Мне бы присесть, боль бы утихла, дыхание выровнялось бы, сердце перестало бы колотиться и отдаваться в виски нестерпимой болью, но стула в прихожей не было.
«Почему я не умираю? — сверлила меня одна мысль. — Умереть бы сейчас и не видеть, как он вколачивает в меня осиновый кол ненависти и злобы. Умереть бы сейчас, как умерла моя единственная подруга Даша Анисимова. Пусть живёт, пусть развлекается в своё удовольствие. Вот только за что? За что мне всё это? Почему Саша так быстро предал меня, почему он предатель? Вот так просто…»
Наконец боль ослабла, и я смогла полноценно вздохнуть. Раньше я не могла этого сделать, потому что боялась, что боль усилится. Со мной до сих пор такого не случалось, но я интуитивно понимала, что для моего состояния нет медицинского обоснования.
Такое состояние именовалось — растерзанная… в клочья… любовь.
Они все четверо просто сидели и смотрели на меня. Я молчала, и они не проронили ни слова.
Я у стены — они за столом.
Я одна — их четверо.
С ними… мужчина, которого… я… боготворила, которым жила, дышала, любила…
Я вдруг очнулась: мы собирались подавать заявление в ЗАГС. И что бы тогда могло произойти? Он бы бросил меня у дверей ЗАГСА?
Наконец Марат произнёс:
— Сашка, ей, кажется, плохо. Смотри, бледная какая.
Марат увидел, а Волков?
— Пришла, только настроение испортила! — капризно пропела девица, та, что, рядом с Сашей.
— Заткнись, и пошли вон обе. Спектакль окончен, — прорычал Волк, ничуть не напрягаясь и всё ещё испепеляя меня.
Но девицы пока не стронулись с места.
Спектакль. То есть, то, что я умирала — это был спектакль.
— Маратик, дай ей воды, — прощебетала другая девица. — Умрёт на пороге, что нам с ней потом делать.
Марат встал, молча, и принёс мне стакан воды. Я его залпом выпила. Мне стало легче. Но мои руки задрожали, стакан полетел на пол, хрупкое стекло не выдержало — он разбился на мелкие части.
— Ты что? Сонная? — произнесла какая-то девица.
— Хм, Суки вы! Волков, помнишь там, на мосту ты ругался? Так вот, вы — такие же суки! — я всё же нашла в себе силы, чтобы им в лицо сказать эти слова. В ответ мне — гробовое молчание. Очевидно, потому, что мои слова были правдой.
Меня там, у стены, просто распяли. Но за какие грехи?
Слёз не было, только глаза горели, словно их потёрли перцем.
Я уже собиралась уйти, но вспомнила, что надо собрать хоть какие-то вещи и забрать ключи.
На автомате я прошла в комнату, не глядя, побросала кое-какие вещи в сумку. Взгляд упал на васильковое платье. Я его сама покупала, решила захватить и его, но оно не умещалось в сумку.
Я вышла из спальни и направилась к выходу. Все четверо были на месте, только Волков больше не трогал девушку, он смотрел отрешённо в сторону.
Платье мешало мне — руки занимали сумки, и я бросила его на стол, прямо на еду и бутылки:
— Кому-нибудь пригодится!
Я даже не предполагала, что девицы станут его рассматривать.
— Какое платьице! — проворковала одна.
— Оно ношеное, ууу, — разочаровалась другая.
Краем глаза я заметила, что Волков выхватил платье из рук девушек, и я услышала звук разрываемой материи.
Не знаю, зачем он это сделал, вероятно, со злости.
Я, больше не проронив ни слова, пошла к выходу. Больше мне здесь делать было нечего.
— Постой, — пытался остановить меня Марат, — я тебя отвезу.
— Да пошёл ты, заботливый! — после всего, что произошло мне его забота — поперёк горла. И мне никого не хотелось видеть, тем более Марата.
— А вы что сидите, я сказал, пошли отсюда, — это Марат провожал девиц.
Никто, конечно, вслед за мной не бежал. Все было до смешного цинично, безжалостно, бессердечно и от того еще более нелепо.
Лишь несколько слов долетают до моего уха:
— Я верил тебе, а ты! Я поверил! Эх!
Появилось жуткое желание уснуть и не проснуться, только чтобы вытеснить из головы предыдущий эпизод. Всего несколько минут — и разрушена судьба. Все: мечты, надежды, вера в людей и в счастье. Растоптаны чувства, разбито сердце, растерзана душа. Даша…, она так же мучилась тогда, когда ей разбил сердце Глеб Некрасов, красавец, мажор…Чтоб его! Мне именно сейчас вспомнилась моя Дашка.
— Извините за беспокойство, продолжайте веселиться! — выплёвываю я им на прощанье, а потом именно Сашке: — Пока, Волков! Не кашляй! Будь, если сможешь!
Глава 6.2
Волков.
— Я верил тебе! Я поверил, а ты! — ору я вслед уходящей, плюнувшей сквозь зубы прощальные слова Наташке, да и что ещё она могла сказать.
— Что сидите, пошли отсюда, рты разинули! Понравилось? интересно? — ору на девок, а они выдают:
— А деньги?
— За что? За сиськи? Нате, берите, только выметайтесь, — кидаю на стол ничего не значащие для меня купюры. Жизнь рушится, никакие деньги не помогут.
Шлюхи уходят, а я мечусь из угла в угол, как затравленный волк среди красных флажков. Ищу выход, а выхода-то нет. Нет! Нет!
Марат сидит на том же месте и вертит в руках клочки разорванного платья.
А я всё мерил, мерил шагами собственную кухню, как измерял прошедшей ночью контору СТО, где мне одна за одной в воспалённом мозге рождались картины: вот Наташка ссорится с отцом, что-то ему доказывая, я даже вижу, как яростью горят его глаза; вот она бросает в лицо ему деньги, возможно, предназначенные для её первички, она сама мне говорила, что ей обязательно её проходить; вот Наташка надевает специально старое пальтишко, назло отцу оставляет хорошие вещи, хлопает дверью и разъярённой фурией бросается на улицу. Вопрос: из-за чего произошла ссора? Млять… квартира… Наташка сама мне говорила, что живёт в квартире матери Графа. Это самое веское доказательство, что они поддерживают отношения. Наташка — сильная натура. Она будет стоять до последнего, если ей это нужно.
Я распахнул настежь окно, мне было нечем дышать. А может, и правда, нечем. Вернее, некем. Мой мозг сверлит одно слово:
СУКИ СУКИ СУКИ СУКИ
— Ну, а платье-то зачем порвал? Мешало тебе оно? — бурчит Марат.
— Достал ты с этим платьем, выкини!
— Я-то выкину, а ты выкинул Наташку. Выкинул! Эх, Волк, такая девчонка! Вот, скажи, по-другому, по-человечески нельзя было? Обязательно мордой об стол?! Я предупреждал: сломаешь ты её, и себя тоже. Так и вышло. Какие же мы, Сашка, суки! Мы настоящие суки, слышишь, Волков! Мы сами от таких защищались там, в детдоме. Одни били нас, малолеток, а другие стояли и смотрели. — Марат рванул клочок ткани, и он разорвался, разлетелся на двое. — А теперь мы такими же стали…
— Слышу, не ори, Марат, и не рви ты мне душу, самому тошно, сам знаю, что суки! Только теперь ничего не поделаешь! Я сам всё разрушил… Ничего не собрать… — я мечусь, как в клетке. Я, наконец, осознаю, что натворил и какая предо мной разверзлась пропасть. — Но тут, — я снова открыл чёрную папку и бережно достал единственный лист, хранившийся там, — чёрным по белому написано, что она его дочь! Натка — дочь Графа! Почему она молчала? Она меня обманула! Обманула! — кричал я, разрывая собственное сердце, — Она, как змея, заползла в моё сердце. Она живёт в квартире бабки, матери Графа! Это доказательство побивает все твою защиту! Я никому так не верил, как ей! Целый месяц меня за нос водила! Она с этой папкой никогда не расставалась, значит, знала, что она его дочь. А может быть, даже давно знала, но скрывала, значит, обманывала… значит… Когда я прочёл письмо её матери, меня полоснуло так, словно без наркоза острой бритвой мне вскрыли зарубцевавшиеся раны. Те раны, что были два года назад. И потом, этот разгром в её квартире, наверняка это было предупреждение для неё: вот мол, если не одумаешься, не вернёшься к отцу — будет хуже. Марат, как мне было думать тогда, когда я своими глазами увидел признание матери Натки?