Я понимаю сам, что мечусь из одной крайности в другую. Мне бы успокоиться, обдумать на трезвую голову, но омерзение от предательства дорогого мне человека разъедает душу серной кислотой.
— Допустим, скрывала, — Марат хотел докопаться до истины, — ну, скрывала…. не хотела тебе говорить, что дочь вора. Но два года назад она подстроила нам аварию? Она держала тотализатор? Она угрожала семье Светова? Она сделала из Светова предателя?! Млять, Волков! Ты сам-то веришь в это?! Это всё он, Граф, отец её! И что, она должна ответить за грехи отца?! сейчас не тридцать второй год, и не тридцать чётвёртый, а ты — не Берия! Понял? Гад, ты, Волк, и я гад! Но я гадом быть не хочу и тебе не дам! Завтра иди и вымаливай прощение, сегодня остынь и проспись. Ты мне прошедшую ночь спать не давал…
Марат бьёт меня по самому больному, он пытается достучаться до моей совести, до моего отравленного сознания, и только теперь, теперь, на пике взрыва моего самолюбия, до меня вдруг доносятся отголоски того, что я натворил.
— Ты думаешь, простит?… — я хватался за маленькую призрачную надежду. — Как можно простить суку? Она не простит, и я бы не простил, а ты? Суку прощать нельзя!
Я рванул на себе рубашку: мне стало душно, пуговицы, как горох, тут же рассыпались по полу.
Я кожей почувствовал, что жизнь дала трещину, всё, что создавалось ценой каждодневных усилий, трещит по швам. Судьба нанесла новый удар под дых, надо подниматься и идти дальше, но как?
В глазах она, Наташка, стоит и молчит, смотрит и будто умирает. Умирает, но молчит! Ни звука, ни слова, ни крика. Лучше бы орала, разбила бы что-нибудь, крушила. Орать, истерить, обвинять и рыдать — не в её привычках и правилах. Она стоит, прислонившись к двери, и не может проронить ни слова.
Каскадом волосы, перекинутые за плечи, тонкая шея. В лучах заходящего солнца прозрачный пух на коже светится и играет. А я вспоминаю ночи, проведённые с ней. Как целовал каждую ложбинку на теле, как скользил пальцами по изгибам и вниз, как прижимал округлые бёдра, как закидывал на плечи ножки, как входил в сладкий плен её естества.
Эти воспоминания вызывают стон и ярость. Ярость на себя самого, но тогда я думал, что я прав, что я поступаю правильно, когда затевал весь этот спектакль. Я всё сам устроил: позвал в гости девок, на которых мой хрен не стоял, написал Марату, чтобы пришёл.
Он меня чуть не прибил, когда узнал, что я затеял.
— Я прав! — кричал я ему. — Она только строит из себя праведницу, а на самом деле…
— Что на самом деле? — Марат мне не верит, а я ещё больше злюсь и на него, и на Наташку.
Когда я прочитал это чёртово письмо с признанием её матери, так уж получилось — оно случайно из папки выпало, по сердцу резануло настолько больно и глубоко, словно всё случившееся два года назад, когда мы с Маратом могли бы погибнуть, и остались живы просто чудом, произошло только вчера. Настолько всё тогда пережитое нами прочно вошло в память, засело, въелось, не хотело уходить, как не бейся.
Два года назад, когда мы ещё участвовали в гонках и были на пике славы, нам сам Чёрт был не брат. Мы гордились своими успехами. Гонщики — народ лихой, но были люди, которые просто наживались на нашей лихости. О тотализаторе за нашей спиной мы узнали не сразу: только тогда, когда нас подставил Светов, наш механик. Он всегда был для нас своим парнем, но только и всего. Но мы были одной командой, и он ни разу нас не подводил. А тут…
Едва был объявлен старт, я почувствовал — что-то не так с машиной.
— Марат! Что с машиной? Рулевая! Где Светов? Млять…
Мой крик тонет в скрежете разваливающейся на части Porsche. Мы по очереди вылетаем из машины, лобовое стекла разбито в клочья: Марат на проезжую часть, ему повезло больше, если это можно назвать везением, он всё же успел сгруппироваться. Мы тренировались, как покидать машину во время аварии. Меня же выбрасывает на ограждение, кажется, что моё тело ограждение перерубит на двое. По счастливой, по очень счастливой случайности я не долетел до ограждения, но поребрик, ограждающий проезжую часть, сделал своё чёрное дело. Досталось двум моим ребрам и левой руке. Переломы закрытые — мы легко отделались, потому что не успели набрать скорость на старте.
Эксперт, осмотревший машину, дал заключение: «Рулевая выведена из строя ещё до старта. Причём, намеренно и так ловко, что вы и ста метров не смогли бы проехать. Вас убить не хотели, хотели лишь попугать ну, или просто убрать с гонок».
Кто изувечил нашу машину, мы поняли сразу — Светов. Больше никто к ней на шаг не подходил: она для нас святая святых, да и не принято толкаться у чужих авто.
Но сказать в открытую, что в аварии виновен Светов, нам попросту не дали: Мару подбросили записку: «Откроете рот — пожалеете. Не только вы, но и Светов».
Мы поняли: тотализатор. Нас проиграли. Очевидно, на экипаж другой машины кто-то поставил кучу бабла, и им надо было, чтобы гонку выиграли именно они.
Светов потом пришёл сам. Нет, не каяться, пришёл рассказать правду:
— У меня не было выхода. Меня заставили. Они долго на меня наседали, а у меня двое детей. Двое! Кто бы их стал кормить, если бы меня убили или покалечили?!
— Даже так? — Мар отказывался верить, но я поверил сразу.
— А ты думал как? Граф шутить не любит. Он авторитет, местный воротила. Пока они не пригрозили похитить детей, я сопротивлялся. Вам и во сне не приснится, какие там крутятся бабки, а он держит весь тотализатор. Весь! Только прикиньте: сколько заездов, процентов, какой должен быть выигрыш. А вас я убивать не хотел, поэтому сделал так, чтобы рулевая отвалилась на старте.
— Аркаш! А как ты собирался жить дальше? Тебя теперь ни в один экипаж не возьмут! — я сочувствовал ему, но злость была сильнее сочувствия, мне самому хотелось его тогда придушить, жаль, что рука загипсована и рёбра ныли адски..