Светов тогда ушёл из спорта, я долго залечивал рёбра и рану обиды, а нас потом так плотно обложили — мы едва попадали в пятёрку. Рука ещё долго болела. Экипаж развалился, и нам просто поставили условие: либо работать на Графа, либо катитесь подобру-поздорову. Что значит работать на Графа, знали многие: это значит служить пешками в его подпольной букмекерской конторе.
Из депрессии, охватившей тогда обоих, и Мара, и меня, вытаскивал Степаныч. Судьба нас так перетряхнула, что разом поменялись все приоритеты.
Степаныч тогда рубанул с плеча:
— Хватит! Мужики вы или красные девки! Вам скоро по тридцать, а у вас за душой ни копья!
Так мы начали жить заново, организовали бизнес, но Степаныч и тут оказался умнее: все мастерские мы на всякий случай решили записать на его имя — так было безопаснее. Мало ли что. Мы стали сильнее, свободнее и ни от кого не зависели.
А теперь это ненавистное имя снова всплыло. И на ком! На Наташке! На женщине, которую любил и верил безгранично.
Мне тогда хотелось рвать и метать, крышу рвало бешено, в хлам, до безумия. Хотелось мстить, мстить, мстить. Ему, его дочери — мне без разницы. Главное — я жаждал отмщения.
Но как получилось на самом деле — я мстил ему — отомстил себе.
Но что бы ни случилось — нужно стремиться вперёд. Если тебя втоптали в грязь, измарали душу, ты останешься в грязи, жалея себя. Сильные люди поднимаются и идут дальше, выстраивая свою жизнь заново. Я считал себя сильным человеком, но как оказалось зря. Потому как по-настоящему сильный человек не стал бы мстить слабому. А я нашёл в броне Графа слабое место и решил поквитаться с ним через Наташу.
Но тут я крупно просчитался: месть бумерангом вернулась ко мне самому. Я понял: Наташу мне не забыть, не вытравить из своего сердца.
Выехал на трассу. Марат орал:
— Куда, придурок, права отберут! Ты пьяный!
А мне по хрен: хочу, чтобы в хлам, чтоб забыть к чёртовой матери, что я натворил. Хочу разогнаться и на бешеной скорости влететь в фонарный столб. Я остановился, сердце колотится, машина ревёт — я газую, газую, двигатель вот-вот разлетится в щепки, как только что в щепки разлетелась вся моя ублюдочная жизнь.
Руки сами крутят руль по направлению к Наташиному дому. Зачем, зачем я туда еду? Что я ей скажу? Какого потребую объяснения? И смогу ли я подняться на этаж и переступить порог квартиры ещё вчера ненавистного мне человека, смертельно ранившей меня женщины, а сегодня растоптанной мною… За предательство? Но почему тогда я бешусь, почему я сегодня разуверился в своей правоте? Почему меня гложут сомнения? Почему я не поговорил с ней? Бл*ть! С кого спрашивать? Кто ответит на все мои долбанные вопросы?
Ммм, но почему тогда я задыхаюсь, по-че-му! Почему сердце пытается выскочить через брешь, пробитую невидимым кукловодом, который до сих пор не отпускает нити, он дёргает за нити, а мы… как гуттаперчевые куклы, корчимся…
Корчимся, как марионетки.
Корчимся.
Корчимся!
Рука…нога…туловище…
Как подумаю, что мой дом пуст, что там только ветер и пустота, нутро переворачивается, и ноет, противно, надрывно ноет внутри. Хочется орать:
— Наташаааа!
Вернись, обмани, соври, я поверю, только не молчиии!
Не молчи!
Ударь — как я тебя!
Только вернись!
К утру я немного очухался, алкоголь выветрился, и до меня, наконец, доходит
ЧТО Я НАТ — ВО — РИЛ!
Глава 6.3
Наташа.
Такси подобрало меня почти сразу.
Уже там, в машине, я ощущаю себя бесчувственным роботом. Железкой. Без чувств и без души. Молодой парень таксист мне что-то говорит, зачем-то улыбается, а я только назвала ему свой адрес.
А я снова вспоминаю Дашу Анисимову, красавицу, жгучую брюнетку, хохотушку. Мы с ней подружились с первого курса. Она была не чета мне: единственная дочь из богатой семьи, Дашка всегда одевалась по последней моде. Но с родителями отношения её не ладились. Ей всегда не хватало душевного тепла её матери, отец же постоянно в разъездах, времени дочери тоже не уделял. Когда она влюбилась в Глеба Некрасова — она будто летала — как ей казалось, он стал её теплом.
«А я, Даш, я ведь тоже люблю тебя!» — мне становилось обидно, что она меня как-то отдалила.
«Натка, ты же подруга, единственная причём, а он… он любимый!»
" Я не про то, я понимаю, что он твой любимый… я про тепло…не забудь обо мне, когда он тебя кинет. ты же знаешь, какая за ним тянется слава!"
А после этот её тёплый любимый оттрахал Авдееву Аню прямо в аудитории, она стонала, а Немцев, сволочь, снимал их на видео, через щель, что у пола и двери. Как он это сделал — до сих пор непонятно, потом это видео показал Даше и признался, что давно её любит. Так, типа, хотел раскрыть её глаза на Глеба.
Глеб тогда сказал Даше: «Это был лишь случайный эпизод».
Это-то стало последней каплей — Дашка наглоталась снотворного и больше не проснулась. Эпизод. Случайный. А сколько было неслучайных?
А я? Я тоже для Волкова эпизод? Вот это похоже на правду.
В квартиру вошла на автомате, без чувств, без эмоций, словно это была не я, а серая бесформенная субстанция, заполнившая мою оболочку.
Судя по скопившейся пыли, я здесь давно не была. Но серой массе чистота ни к чему.
Посмотрела на кровать: те же простынь, одеяло, подушки, что были тогда… Я их просто побросала на кресло. Спать на той постели, где… я не смогла. Улеглась просто на матраце и вырубилась. Как механизм. Нащупала рычажок и выключилась.
Просыпаюсь, когда уже во всю светит солнце, и я не могу понять, почему я так долго спала.
Оглядываюсь вокруг: о, Боже, — сколько пыли! Есть хочется так, словно не ела целую неделю. Выручают меня мои дорогие макароны с подсолнечным маслом, потому как больше нет никакого и вообще ничего нет. Но есть кофе. Этого мне будет вполне достаточно, потому что идти в магазин, нет никакого желания, да и некогда: надо приниматься за уборку.
События вчерашнего дня сначала в моей памяти, как будто стёрты, нет той остроты, но боль… она не ушла, и ощущаю себя волчицей, брошенной, одинокой, с полинялой шерстью, со сточенными зубами, хочется выть на луну, выть, выть, до боли в горле, до хрипа. Хочу кричать во всю мочь:
— За что? за что? за что? почему он так со мной, в чём причина?
Но вокруг тишина. Она ответа не даст, потому что нет ответа. Ни у неё, ни у меня. Ни у кого.
Я тру, тру, тру эту пыль, а она не кончается. Мне надо стереть не только пыль, но и все воспоминания о Саше. Я замираю на месте, забываю, что надо тереть, мыть, вымывать. Очнулась, поняла, что я на том же месте, и грязи не убавилось. Продолжаю уборку, но заняты только руки. В голове опять навязчивые мысли. Но мне надо, надо забыть все, что произошло. Мне надо вырвать эту любовь из сердца. Будет больно, будет плохо, но это необходимо.