Я изо всех сил, но пока безуспешно, пытаюсь вышвырнуть из своего сознания одурманивающую боль. Иногда мне кажется, что жизнь потеряла всякий смысл. Но я всё же надеюсь на то, что время лечит.
Я должна научиться жить без него, научиться быть счастливой, чего бы мне это не стоило. Доказать себе, что я не умру без него, без Волкова. Тем более после того, как он унизил меня в присутствии этих шлюх и Марата и причём здесь они: он меня просто унизил, растоптал, сломал, как надоевшую игрушку. Нас больше нет, и никогда не будет. Он не любил меня никогда, если б любил, то не вынимал бы сердце.
Быть может, я приписала себе права, которых не имела? Я считала, что владею тем, чем овладеть невозможно? Я хотела получить звезду с неба, а она недосягаема?
Я бросаю уборку, зарываюсь в подушки с головой, чтобы ничего не слышать, удалиться от этого жестоко мира.
Только к вечеру следующего дня я всё же заканчиваю уборку, победила пыль, грязь, но саму себя не победила.
Я не ем вторые сутки: подхожу к столу — меня воротит от одного вида еды. Только кофе, кофе, горький, крепкий, чтобы хоть как-то сбить депрессию кофеином.
Но голод не тётка. От двух суток голодания — попа опала, штаны спадают, живот провалился. В холодильнике — мышь готовит петлю, чтоб повеситься. Пришлось идти в магазин.
Возвращаюсь с пакетами, полными еды, не уверена, что смогу что-то съесть, — тяжело, однако, но кто-то (я не смотрю ни на кого, смотрю лишь себе под ноги, задумалась) хочет забрать у меня мою ношу.
— Эй, какого чёрта! — я вздрагиваю от прикосновения и меня обволакивает дорогой парфюм, защекотав мой нос.
— Идёт, по сторонам не смотрит, а если бы воры! — бормочет Волков себе под нос, не глядя на меня, как ни в чём не бывало. Он в тёмных джинсах, светлом джемпере и чёрном коротком пальто нараспашку. На минуту его голос заставляет меня забыть, где я, и что между нами происходит, но только на минуту.
А пакеты уже у него в его сильных руках. Я смотрю то на пакеты, то на него… и ничего не чувствую… внутри меня образовалась пустота, брешь, яма. Или мне это кажется…
Но я чувствую его запах, вижу цвет… его долбаных глаз… От которых мир уходит из-под него и голова кружится. На щеках щетина, немного больше, чем лёгкая небритость. Понятно, почему.
Неужели снизошёл красавец, чтобы навестить меня, грешную?!
Но иду за ним, молча поднимаюсь по лестнице, облизывая сразу пересохшие губы… а у двери моей, новой, ещё куча каких-то пакетов.
— А это что? Чьи это вещи? — отодвигаю ногой, они войти мешают.
— Твои… ты забыла…
— Своё я всё забрала, только книги мои у тебя. Привёз?
Наконец, смотрю ему прямо в глаза. Лицо осунулось, глаза впали… и это всё за двое суток…Да, уж… Наверное, трахались всю ночь…Да, ладно, мне не жалко чужого хрена. Чужого не жалко… Слово «чужой» больно колет, противным холодком поселяется внутри и не хочет уходить.
Мы уже ругаемся посреди моей кухни, я выкладываю продукты, кладу их на стол.
— Привёз я твои книги и подарки. Это же подарки, Наташа. Почему ничего не взяла? В чём ты ходишь? — смотрит на мои потёртые джинсы, на полинялую майку. Мне незачем было наряжаться: продуктовый магазин рядом с моим подъездом. Он это знает, он это видел, но так уколол!
А мне так обидно стало, что он весь такой красивый, в модной одежде, а я… Я даже бросила пакет с продуктами на пол.
— Да, пошёл ты, Волков, на хрен! Ишь ты, не нравится ему! Я тебя не звала! Не нравится — не смотри и убирайся! А подарки свои можешь подарить своей шлюхе и себя ей подари… мне чужого не нужно. Слышал? Чу- жо- го! Выметайся! — смахиваю слёзы, выступившие от обиды. — Подумаешь! Я бедна! Но зато я честна! Не как некоторые! Пошёл вон!!!Здесь тебе не рады!
— Хорошо! ты моего не хочешь! Так своё возьми! Вот, ты забыла кое-что! Нехорошо разбрасываться дорогими сердцу реликвиями!
Он мне протягивает какую-то чёрную папку.
— И это не моё! — я кидаю папку, не глядя куда: на стол, на пол — мне без разницы.
— Ну, и дочь! Ото всех отреклась: от матери, от отца! — в его глазах я вижу ехидство.
— От кого я отреклась? Что ты несёшь? — обливаю тем же ехидством. Что он мне — то и я ему. Ненавижу!
— Скажешь, не читала? Врёшь! не надо разыгрывать передо мной сцену! Я не верю! Хреновая из тебя актриса!
Он злится, лицо даже покраснело от гнева. А я не могу понять: чего я не читала, и почему я актриса.
— Ладно, Волков, прочту! Прочту, чтобы только тебя успокоить! Вот, смотри…. беру…. читаю! Доволен? Вот, сажусь на стул, всё для тебя, Волков!
Глава 6.4
— Ладно, Волков, прочту! Прочту, чтобы только тебя успокоить! Вот, смотри…. беру…. читаю! Доволен? Вот, сажусь на стул, всё для тебя, Волков!
О, Боже! Господи, дай силы!
------------
«Он вошёл в мою жизнь непрошено, о моей судьбе не скорбя…» — те самые стихи, та самая папка, чёрная, я вспоминаю. Когда читаю дальше, меня начинаешь трясти, как во время лихорадки. Зубы отстукивают дробь, но я читаю, глаза бегают по строчкам, а бумага жжёт ладони:
«Наташа, я не знаю, дойдёт ли до тебя когда-нибудь это письмо. Молю Бога, чтобы дошло.
Я часто начинала его писать, потом рвала, начинала всё снова, писала, прятала, доставала, рвала. Это последнее, его я оставлю. Оно о твоём отце, Графском Вячеславе Сергеевиче, его кличка — Граф. Он страшный человек.
Он вошёл в мою жизнь непрошено, о моей судьбе не скорбя
Точно так, как было со мной…
Он просто взял меня за руку и сказал: пошли. Я покажу тебе сладкую жизнь.
Он был красив и статен, он притягивал, как открытый огонь. И я полетела, полетела, словно бабочка или мотылёк на этот огонь, не заботясь, что он не согреет, а опалит, спалит дотла.
Сначала моя жизнь мне показалась сладкой: одежда, побрякушки, вкусная еда. А потом она стала горькой, такой горькой, что меня воротило от одного его вида.
Страшнее этого человека не было, ужаснее я не видела.
Его руки по локоть в крови. Окровавленную одежду он просто выкидывал и надевал новую. А меня лихорадило, трясло от чужой крови на его одежде, но я молчала. Он убил своего двоюродного брата, Самсонова Романа, когда тот хотел забрать меня у него. Забрать, как забирают вещь. Я вещь! Никогда этого себе не прощу! И ты меня не прощай, дочка!
Я молчала и тогда, когда он велел убить тебя. Наташа, дочка, я молчала! Ты едва зародилась во мне. Он просто бросил на стол деньги и сказал: «Ты знаешь, что делать». Он не поверил, что ребёнок его. И я поплелась в больницу, нет, я поползла, как червяк, ведь он бессловесный тоже. О, ужас!
Не знаю, какой знак свыше уберёг тебя и меня. Убить своего ребёнка я не смогла, несмотря на страх. И теперь я счастлива, что ты есть у меня.
Денег было много, он не поскупился на твою смерть. А я применила их на нашу с тобой жизнь. Где мы спрятались, ты догадываешься. Говорят: «Хочешь что — то спрятать — положи на самое видное место». Так поступила и я. Дом матери Вячеслава стал для нас последним приютом.