— Саша, что с тобой, я здесь. Да проснись же ты! Тебе что-то приснилось?
— Ты тонула, — прикрывая глаза от ужаса и от того, что до конца ещё не проснулся, я прохрипел сдавленным голосом: сердце по-прежнему колотилось где-то в горле. — Ты тонула, а я не спас тебя. Нат, прости меня, слышишь, прости!
Я цеплялся за её горячие руки, за её проникновенный взгляд, умолял о прощении, а она прижимала мою голову к сердцу, которое стучало так же быстро, как моё.
— Ты весь мокрый! Заболеешь, давай я тебя вытру. Простить тебя…я попробую, если только ты мне поможешь, я не сумею одна.
Наташа заботливо вытирает мне лицо, грудь, шею, а я тем временем, дышу её ароматом свежести и топлёного молока и прижимаюсь щекой к её щеке. Близость Наташи перекрывает мой ужасный сон, и я впиваюсь в её губы своими голодным, давно ожидаемым, ненасытным поцелуем. Я с восхищением замечаю, как рождаются в ней эмоции, загораются синим огнём, как её дыхание учащается. Наташа пытается освободиться от моего захвата, но тщетно, я слишком долго ждал её тепла, её горячих губ. Она упирается ладонями мне в грудь, словно оттолкнуть хочет, но сил в её руках я совершенно не чувствую.
Наташа.
Я так устала сегодня, просто валилась с ног. Уснула, едва коснулась подушки. Сквозь сон услышала крик, подумала, что я в отделении, но меня кто-то зовёт по имени, а не по имени отчеству, поэтому, перевернувшись на другую сторону и потеплее укрывшись, я решила, что мне показалось. Но зов повторился знакомым голосом:
— Наташа, Наташа! Не уходи!
О, Бог мой, это Саша кричит. Слетаю с кровати, толкаю легонько — ничего не выходит: мечется по подушке, хватаю за плечи, могучие, сильные — как давно не прикасалась, трясу сильнее, зову:
— Саша, Сашенька, проснись! Что с тобой?
Открывает мутные ото сна глаза и снова закрывает. Что же с ним? Понимаю, что ему снится кошмар, он весь мокрый от выступившего пота. В комнате холодно, отопление пока не дали — заболеет, лечи его!
— Волков, проснись же ты, наконец!
Глажу ладонью по лбу, по щекам….. любимым. Поцеловать что ли его, как спящего красавца? Может, поможет?
Открывает глаза: наконец-то.
Господи, это же невыносимо дотрагиваться до него! Но я превозмогаю себя, заботливо вытираю его лицо, грудь, шею. Но в этот момент опять всё всколыхнулось в моей памяти, хочу ненавидеть его, но… у меня это вряд ли получится, но так продолжаться наша жизнь не может, я не могу, я только надеваю маску, что всё хорошо, на самом же деле мне без Саши безумно плохо.
Я задумалась всего на минуту и тут же почувствовала, как он меня начинает целовать. Дыхание перехватывает: он так близко, и я уступаю его нежности и моей щемящей тоже. Тысячи всех земных сил притягивают меня к его влажным губам с опаснейшей скоростью. Мой срыв равняется катастрофическому бедствию, но всё, что я знаю, что ни одна часть моего разума не считает это неправильным.
Я целую его — действительно, набрасываюсь — измученная и утомлённая вечными опасениями и предостережениями. И любое внезапно вспыхнувшее противоречие моментально отправляется ко всем чертям — я хочу целовать Сашу так, словно он единственный воздух на всей этой невзрачной планете, и мне плевать, как далеко это зайдёт.
Саша.
Я целую её опять, весь отдаюсь поцелую, с трепетом прикасаюсь к нежной коже щеки, проводя по ней большим пальцем, продолжая путь к её тонкой шее с тыльной стороны.
Её тело тут же призывно отзывается на ласку, она подаётся мне навстречу, её рот приоткрывается, а я тону в синей дымке её взгляда.
Меня уже трясёт: то ли от холода, так как я весь мокрый, то ли от пережитого сна, но скорее всего, от долгожданной близости Наташи. Наташа дотрагивается до моего лба губами:
— Температуры нет! Ложись на мою кровать, а я тебя сейчас потеплее укрою. Тебе бы нужно майку привезти из дома, цепочку с медальоном я положила на стол, не забудь завтра, — произносит дрожащим голосом, а я в нём больше не чувствую ни обиды, ни боли, ни безнадёжности.
Огромное стёганое одеяло из бабушкиных закромов спасает меня от холода, но не от озноба. Я всё ещё отстукиваю зубами чечётку.
— Ложись со мной, я буду хорошо себя вести, — обещаю я, всё ещё не справясь с ознобом и с тем, как минуту назад я всё же поцеловал Наташу.
— Я сначала должна тебя посмотреть.
— Как врач? — решился я на шутку.
— А…ты, как хочешь? — не глядя мне в лицо, Наташа проговорила в сторону так тихо, что я еле уловил смысл её слов.
Глава 8.2
— Я сначала должна тебя посмотреть? — говорит прерывисто Наташа, задерживая дыхание.
— Как врач? — решился я на шутку.
— А…ты, как хочешь? — не глядя мне в лицо, Наташа проговорила в сторону так тихо, что я еле уловил смысл её слов.
Как хочу? Хочу поднять её на руки и уложить с собой в постель. Хочу слышать её стон и своё имя. Я делаю, как хочу я, и как она хочет. Она только шепчет мне на ухо, когда нас обоих согревает бабушкино одеяло, а мы греем друг друга, согреваем друг у друга души и сердца:
— Помоги мне выплыть. Поможешь?
— Я сделаю всё, чтобы ты стала счастливой, Наташа, только не отторгай меня, мне без тебя тоже не выплыть.
Эти слова прозвучали, наверное, с опозданием, но мне самому хотелось в них по-настоящему верить. Может, поверила и она, моя Птаха. Как давно я не называл её так.! Всё правильно, так и нужно.
Наташа приближается ко мне сначала робко, я тяну к ней руки, а она, делая два быстрых шага, оказывается в моих объятиях. Наташша!
Теперь я целую её губы нежно-нежно, боясь спугнуть ростки чуть зародившегося доверия, едва-едва касаясь влажных губ. Без похоти, без прихоти, без нажима. Она откликнулась, качнулась навстречу, обвила руками шею, поглаживала её ладошками, выдохнула в рот мне:
— Саша!
Она очень давно его не произносила так именно, как я хочу, как люблю. А в глазах — мятеж, но и доверие. Наташа! Солнце моё, страсть моя! Был бы я поэт!
И тогда я делаю то, о чём мечтал: захватываю её губы властно, ласкаю языком до тех пор, пока наши языки не сплелись, не встретились для глубокого поцелуя. Объятия становятся крепче, поцелуи дольше, дыхание прерывистее, надо отдышаться, но неутолённая страсть не позволяет сделать лишнего вдоха или выдоха.