Я царапаю ему спину, всё сильнее прижимаюсь, когда его пальцы в моём влагалище, на моих складочках, на клиторе, меня уже всю трясёт от того, что у меня там много эрогенных точек, он все их знает и теперь творит чудеса, от которых я кричу, выгибаюсь. Его шершавые подушечки пальцев обводят клитор, ласкают, сжимают его, перекатывая, а у меня трясутся ноги, хочу сделать движение, но Саша сильнее стискивает мои бедра. Оргазм накатил на меня, как девятый вал. Нет, пожалуй, десятый. Я в оцепенении, в блаженстве, в отрешении от целого мира.
А губы! Его губы теперь мои! Они мне принадлежат, я засасываю их обе всем ртом, потому что мне их всё равно мало, потому что они горячие, сексуальные, притягательные.
Он берет меня так, как ему в данный момент нужно. Страстно, грубо с каким-то диким голодом. А я отдаюсь ему, позволяя делать со мной все, что хочет. Сильно сдавливая, не позволяя глотнуть воздуха, вынуждая дышать только им.
Он мой воздух.
Его губы дарят безумное наслаждение, граничащее со сладкой болью. Кажется, что мы делаем это в последний раз, и Саша это понимает. Он на секунду отрывается от моих губ и заглядывает мне в глаза, топя в бездне своих темных глаз, словно убеждая в чем-то, пытаясь донести все глубоким взглядом.
Саша.
Хочу её, всю хочу! от макушки до пяточек! И к чёрту всё: и квартира, и полковник! Главным в моей жизни для меня теперь была лишь она, в её день рождения и всегда, каждую минуту.
Она — мой воздух, моё второе дыхание. Несколько минут назад я задыхался, стены давили на меня, но пришла Наташа — и стены раздвинулись, расширяя пространство.
Она, я и то, что происходит сейчас, в эту минуту. Главное — это безумие, этот взрыв в голове, мурашки по коже, дрожь по всему телу. В моих объятиях моя женщина, она останется моей, что бы ни случилось. Любимая, желанная, та, с которой я хочу засыпать и просыпаться каждый день, ощущая рядом её тепло. Она — моя богиня, русалка, вышедшая из пены с мокрыми волосами. Они ещё влажные и холодят кожу, разгорячённую от страсти.
Я наслаждаюсь её гибким телом, оно меня сводит с ума. Обхватываю руками — горячая… Вот бы всю её, всю обнять. Жаль, что рук не хватит. А так хочется сразу почувствовать её всю. Я ныряю пальцами туда, где горячо и мокро. Для меня! Наташа всхлипывает от неожиданности и, запрокинув голову мне на плечо, подаётся чуть назад, жадно насаживаясь на мои пальцы. Она хочет меня, точно хочет… И теперь уже всё по-настоящему: ярко, до сладкого озноба, скользит в горячую тесную малышку член, заполняя её до отказа, присваивая, обозначая моё право на неё. Тесно, жарко, сладко!
Она ёрзает мне в такт, прижимается к члену пахом, сжимает мои тугие ягодицы, зовёт к себе, пока я, захлёбываясь от желания, засасываю в рот её тугие груди, тереблю горошинки, ставшие камешками от желания, пока снова с глубоким стоном не вхожу во влагалище во всю длину обезумевшего от желания члена. Ритмично изгибаясь в пояснице, я продвигаюсь всё дальше, глубже в трепетное лоно.
И не было слаще для нас ничего в мире. Она с радостью принимает в себя мою плоть. Натка твердит: «Хочу! хочу!» Стонет, извивается, впиваясь ноготками в мою спину, но мне не больно, я забываю обо всём на свете, помню только её. От её стонов у меня мурашки по спине и кровь до головокружения резко отливает от головы… крепкая попка, осиная талия, прогиб в пояснице… Бля-я-ять… Голые ноги, с розовыми пяточками, распущенные волосы по спине…
Моя эрекция заполняла её всю, там… всю. Стеночки влагалища ощущали мою плоть как собственную, ладони порхающими движениями гладили спину, ягодицы, бёдра желанного мужчины. Как охеренно думать, что я для неё — желанный. Наши губы, влажные от слюны, скользили друг об друга. Не было радости радостнее этой. Ничего и никого не существовало для нас в эти минуты счастья. Презерватив в сторону — на хер нужен, если она моя, а я её.
Я, не жалея себя, отдаюсь ей полностью, шепча: «Хочу, хочу! Возьми! Твойй!». Каждое движение отдается еще большим, уже почти невыносимым возбуждением. А потом взрыв, и мы распадаемся на миллиарды искр, сплетаемся в узел, нас не оторвать друг от друга, послевкусие от оргазма вызывает судороги обоих тел. Пресыщенность от наслаждения порабощает нас обоих. Презерватива нет, да что там… Здравого смысла нет! Мне слишком хорошо, чтобы думать о правильных вещах.
Она прижимается лицом к моим мокрым волосам, она счастлива, и я счастлив. Я хочу, чтобы это чувство единения и родства никогда не заканчивалось. Собрав последние силы, сжал её в своих объятиях: не отпущу, не отдам, загрызу любого…
Неужели это я и я способен так любить? Да! Она моя половинка! Нам охренительно прекрасно!
Наташа улыбается, она в моих объятиях, дышит в грудь мне. Её распущенные длинные темные локоны спадают на плечи ещё влажными завитками. Лицо хоть и уставшее, но все же не лишено природной красоты. Приподнятая грудь вздымается, Натка ещё не отдышалась, мы дышим в унисон, одним воздухом.
Несколько минут покоя ей не помешает. Примостила ладошку у меня на груди, подложив под щёчку. Сопит? Соня! Моя соня уснула, буду спать и я: «На новом месте приснись невеста жениху». Очень интересно, кто приснится: гадать не надо, моя невеста сладко спит у меня на груди, а мне уже не кажется эта квартира чужой и холодной.
Проснувшись утром, я всё же понял народную мудрость, что утро мудренее вечера, и сегодня не так уже болит сердце.
— Не грусти, Сань, — бормочу я себе, — вся жизнь впереди! Но только с ней, с Наткой, другой мне не надо! Что она со мной сотворила? Своей любовью и страстью Наташа вылепила другого Сашку или сделала лучше того, прежнего.
— Доброе утро, Птаха моя! — прошептал я, когда Наташа открыла глаза. — Выспалась? Мы уезжаем или остаёмся?
— Доброе утро, милый! — от её взгляда, лучившегося любовью, на душе и светло, и покойно. — Саша, я думаю, нам нужно остаться, твоему отцу надо дать ещё один шанс.
Соглашаюсь: ещё один, но последний.
назад и в мыслях такого бы не допустил, сейчас же мне очень хочется оказаться рядом с ней и внушить веру, что так всегда будет: сегодня, завтра — всегда. Оказывается, я уже привык делить постель на двоих, не усну, если рядом не сопит Наташа, не закидывает на меня свою ножку, забыл, что такое самоудовлетворение — удовлетворения никакого, только больше злости. Мне теперь элементарно необходимо обнять Наташу, вдохнуть её запах, запустить пальцы в волосы, в конце концов, просто посидеть вместе на кухне, послушать её рассказы о больных, об их историях жизни: они у всех разные, за всех моя Натка переживает. Я не могу смотреть спокойно на её переживания о чужих, по сути, людях.