Чёрт! И зачем я ввязался в это дело? Знал ведь, что всё глухо, но моя проклятая гордыня, привычка доводить все дела до конца, обида, что рано выперли на пенсию, толкнули меня на этот шаг.
Самсонов ходит по дому, поочерёдно заглядывая в комнаты.
— Вот, даже у Сашки такой домище! Кризис, бл… Реформа…Столько всего произошло, а они уцепились за Графа! Да что там говорить, я сам за него уцепился — хотел звезду…
Он завидовал сыну. Его молодости, успешности, предприимчивости. Завидовал. В его, Самсонова, молодость все были другие, понятные, солдаты ходили по струнке, и он тоже ходил по струнке. Подъём, отбой. Всё по команде. Личного времени не было. Солдаты от казармы до столовой передвигались строем и с песней.
А этому поколению всё достаётся легче. Захотел — пошёл служить, не хочет — откосил.
Что за порядок? К старшим нет уважения (к нему, то есть). И эта, Бемби, кто её так назвал…Только за деньги! Но как отсасывает, какие сиськи! Чем он хуже Марата? Старше? Но умнее! Мудрее! Вот, от сына домище достался!
От сына! Не от отца к сыну, а от сына к отцу! Млять! Он молодой, но хоть чего-то добился в этой жизни… а я?
Самсонов подходит к столу в кабинете. На нём конверт. Полковник берёт его в руки, но снова кладёт обратно…Ему страшно…Полковник не был трусом, но то, что в том конверте 99, 9 — его убивает. Там 99,9, а он… предатель, трус, убийца. Ржавчина ревности разъела его сердце, но умер не он, а любимая женщина… по его вине. И сын…Много раз Самсонов воскрешал в памяти образ Кати.
Тогда в роддоме, когда он привёз её полутруп, с едва различимым пульсом, в крови, он кричал:
— Спасите жену! Я знаю, в первую очередь спасают женщину!
Спустя час или больше из операционной вышла врач, и уже по её уставшим глазам, по её скорбному выражению лица Самсонов понял: Кати больше нет.
— Мы сделали всё возможное, но слишком поздно… Ребёнка спасти удалось, у вас сын, если хотите вас к нему пропустят.
Только первая часть фразы отложилась в его мозге, вторую он не смог воспринять чётко.
Его обезумевший от горя взгляд блуждал по облупившимся стенам больничного коридора, по давно не крашенным рамам окон, и в то время, когда женщина-врач ждала от него ответа, он вдруг произнёс безжизненным голосом:
— У вас везде такая разруха? И в операционной тоже? — тем самым обвинив врача.
— Ищи в себе разруху, парень! Где ты был, когда твоя жена истекала кровью? Знал ли ты, что она сама не смогла бы родить? Почему не привёз хотя бы за неделю? Твоей жене было показано кесарево, чего вы ждали? Чуда? Ягодичное предлежание плода не предполагает чуда.
Что он тогда смог бы ответить?
Что ревновал, не верил, что оставлял одну, что убивал безразличием в то время, когда Катя нуждалась в нём, как ни в ком больше?
Самсонов не смог рассказать, потому как не считал себя виноватым. В смерти Кати повинен только он, только что родившийся ребёнок. И конечно, врачи.
Тогда, в девяносто втором, в Таджикистане он ничего не боялся, но пули не искал, смерти не искал тоже, и она, падла косая, обходила его стороной. Добивала тупость начальства. Как везде. Как по пословице: «Ты — начальник, я — дурак.»
Но годы брали своё: стал осторожнее, хитрее, изворотливее. Как все.
Он сам стал начальником.
Но если 99,9 — то он правильно поступил, когда после рассказа Горного ухватился за последнюю ниточку, как подобраться к Графу и как оградить Сашку и его самого тоже от такого «родственника». Двух зайцев — одним выстрелом.
Наташа сначала ему очень понравилась: умная, красивая, с хорошей профессией, семейный врач — это же здорово!
Стал расспрашивать о ней Степаныча, а тот, простая душа, всё ему выложил, негодуя на Сашку и защищая Наташу. Горный просил для Наташи защиты, а получил…штык-нож в спину. Ну, что ж, издержки! Они есть везде! Война сделала Самсонова совсем другим человеком, там он огрубел, очерствел, оскотинился, люди для него стали сродни мусору. Он понял одно — система. Её не переделать. Обстоятельства. Их не изменить. Изменил своё к ним отношение.
Самсонов снова и снова методично жмёт кнопку какого-то аппарата, ждёт, когда дисплей загорится зелёным. Разочарованно вздыхает. Известить прежнее начальство о своём очередном промахе он не может…Неизвестно, чем для него обернётся несанкционированное мероприятие. То же начальство загребёт себе его лавры. Что скажет Сашка? Забудет, найдёт другую пока молодой. Отец поможет. Он же, Самсонов, забыл! Или нет? Ревность, бл…, карьера, бл…, одиночество… Может, это самое главное? А? Самсонов?
— ПОЧЕМУ НЕТ СВЯЗИ? В контору не пойду!
А мать непроста у Натальи…Фамилию другую дала… Фамилией пыталась спрятать дочь, а место проживания неправильно выбрала. Кто теперь подтвердит, что не было сговора? Квартира-то матери Графского!
Самсонов продолжает ходить по комнате, периодически посматривая на дисплей.
Можно было пойти на поклон к тому же Вербилову, сделать запрос со спутника. Но тогда лишишься погон, хотя вряд ли, он пенсионер. А вдруг? А стыдно? А Сашка? Они не пощадят и его, не то что Наталью.
Постепенно к полковнику приходит осознание: «Ничего не было, не было письма матери, Наталья не дочь Графа, Графа пусть контора ищет. А Наталью? Он её никуда не посылал. Договора не было. Она всего лишь похищенная. Почему? Пусть сами разбираются. Подставлять Наталью — значит подставлять сына. Ему ещё жить ой, сколько, зачем ему такое пятно?» Полковник жмёт на «выкл» и…медленно шествуя, идёт в душ. Так же медленно раздевается. Наслаждаясь тёплыми струями воды, поглаживает член…, дрочит… он ещё не стар. Старый конь борозды не портит…
****************
Полковник, сволочь, где твоя совесть? Где твоя честь офицера?
Он вряд ли ответит.
Глава 12.1
Наташа.
Я прихожу в себя от промозглого холода, не понимая, откуда он, и почему я замерзаю. Я, сидя на пне недавно спиленного дерева, плечом и головой прислонена к кирпичной стене. Стараюсь вспомнить, что произошло, но помню только запах эфира и прикосновение к моим губам ткани, очевидно, пропитанной тем самым эфиром. Разлепила глаза и ужаснулась: я в каком-то сарае из красного кирпича, а рядом были свалены лопаты и грабли, видимо, оставленные ещё с осени. Стала вспоминать, что происходило, когда я вышла из больницы: мимо проходила женщина, потом я остановилась…Посмотрела в своё отражение в стекле… больше ничего не помню…
Я стала кричать и звать на помощь, но никто не приходит, уже охрипла от крика, замёрзла до посинения, руки и ноги совсем одеревенели. Моё тонкое пальто совсем не греет, ботинки тоже, они на тонкой подошве. Тёплых брюк в моём гардеробе никогда не было. Что-то на ресницах мне мешало смотреть, что-то присохшее или примёрзшее я ощущала и на лбу. Попробовала отлепить, поскребла немного — под ногтями собралось что-то коричневое. Может, кровь? Но откуда она? Кто-то был ранен, и его кровь на меня попала? Потрогала лоб ещё раз — нашла царапину с запёкшейся кровью. В груди стало ещё холоднее от страха, ведь это могла быть кровь Саши. Но когда я выходила из больницы, я была одна, Саша ещё не подъехал, но нельзя было исключить, что они подстерегли и его, и теперь он, возможно, раненый лежит где-нибудь и умирает. Слёзы сразу же брызнули и потекли на щёки, я вытирала их, и мои ладони чуть окрасились в коричневый цвет: наверное, и щёки тоже были испачканы кровью. Безумная, безутешная, безысходная тоска по Сашке сковала меня по рукам и ногам. Мы были счастливы, но так недолго. Моё горемычное сердце рвалось к Саше, к нему одному. Осыпаю себя проклятиями, что согласилась на такую авантюру, что можно было позвонить Саше сразу же после разговора с полковником, и он бы приехал, прилетел, пришёл пешком, но не дал бы меня в обиду. А если они вооружены? Если бы Саша пострадал из-за меня? Нет, я правильно сделала: его смерть я не смогу пережить — тогда только вместе с ним туда, откуда не возвращаются. Моя миссия только начинается, а я уже умираю со страха. Операция ФСБ под названием «Дочь» запущена. Ни связи, ни явок, один жучок в серьге, которую…ааа! Потеряла! Где? Когда?