Едва вошёл в дом — это что за хрень? Какая-то девица впечаталась в меня: хватаю за волосы — оп-на — Бемби! П…ец!
— А ты чего тут, сука, делаешь? Марат, мля, знает о твоих пристрастиях? Шалава, язык проглотила?
Бемби оттолкнула меня — и дёру! На меня накатывает охеренный ржач! Вплоть до истерики!
— Ты совсем охерел? — я в ауте — картина маслом!
Меня выворачивает от мысли, что этот старый мужлан трахает женщину Мара, а она так запросто перед ним раздвигает ноги. Может, не за просто, а за деньги? Мар шлюху подцепил? А она старого полкана?
Грязь! Грязь! Болото! Это не Марата — меня вываляли в грязи, в зловонной яме!
— Сбавь тон и подумай, с кем разговариваешь!
— Тебе сколько лет? Или старый конь борозды не испортит»? А ты не забыл продолжение: и глубоко не вспашет? Ты совсем ох…ел? Она же с Маратом!
— Уже не с ним!
— Ты не мог подцепить другую бабу? Тебе не всё равно, кому платить или ты только дрочишь на неё?
Мляяять!
Я в бешенстве, а он молчит, только ноготочки рассматривает! Онемел что ли? Новоявленный Обломов! Млять! А как похож! Высокий, в домашнем тёплом халате (замёрз, бл…ть), перехваченном в талии поясом, в тапках на босу ногу, вижу, что штанов на нём нет, на шее косынка. Чем не Обломов?
Ну, так — так так! Пи…ец моему терпению!
— Договор об обмене мы не составляли, — бросаю ключи этому старому псу под ноги, — забирай назад свои метры и отдавай мои. И вот это тоже! — я выкинул из кармана провода, жучки и камеры. Диски оставил себе — они мне нужнее, на них Наташа. А он их не получит, даже если станет требовать или пытать. Но, я думаю, он не решится.
— Сашка, постой, не горячись, выслушай меня! Подумай сам: зачем тебе эта женщина? Зачем ты бесишься? Да, это я наставил прослушку, но это было необходимо! Я ждал, что кто-то засветится из её окружения. Она не та, кем кажется!
У меня в голове вдруг всё перемкнуло, нормальных слов не было, только мат, отборный, крутой, как ругаются бомжи, алкаши или гопники.
— Мляяять, — я всё же не выдержал. — Ты это сейчас мне говоришь? И вполне серьёзно?
— Выбирай слова, перед тобой отец! — он, этот грёбаный полковник, напомнил мне о родственных связях.
— Не получается! Да и какой ты, на хер, отец! — я впал в бешенство. Такой ненависти, такой злобы я не испытывал ни к кому и никогда. — Приехал-уехал? Я не просил тебя приезжать, и не позволю вмешиваться в мою жизнь! Не позволю! Но я отвечу тебе, зачем мне эта женщина! Она — моя жизнь, и другой я искать не собираюсь, всё, что мне нужно, я нашёл! Она та — кем кажется, и Наташа не кажется, он есть! Не тебе о ней судить! Не тебе приказывать мне, что делать, с кем жить и кого любить! Ты перепутал жизнь и армию. На ать-два здесь никто не ходит, и я не буду жить по твоей команде. Ты же не знаешь, какая Наташа, почему ты решил. что можешь её судить, и о каком окружении ты говоришь? Тебе что-то известно? Аа, я понял, ты намекаешь, что Натка вернулась к отцу? Так вот херушки! Она его не знает и не знала никогда! Я отвечаю! А ты можешь думать всё, что хочешь, но тебе меня не переубедить! И на хер ты связался с этой подстилкой? Седина в бороду — бес в ребро? Как я после этого буду смотреть в глаза другу? Или и Марат тебе не угодил?
Я сейчас на током взводе, что от меня лучше держаться подальше. Меня реально штормит от злости на этого новоявленного Обломова. Он и меня пытается обломать, переломить, сломать. Но херушки!
Наконец и он раскрывает рот:
— Сашка, твоя Наталья у Графа.
— У тебя нет никаких доказательств, — я твёрдо проговариваю каждое слово отдельно. Но эмоции стихают, от всей этой нервотрёпки я устал до чёртиков. — Когда будут — позовёшь. И ещё — ты мне больше не отец. Отец никогда не стал бы подглядывать за сыном и его женщиной. Предположим на минуту, что ты прав, и Натка у Графа, то почему они не трогают меня? Я не говорю про бизнес, на мне ничего нет, но физически давно бы устранили.
Наконец, я всё сказал, а полковник слушает и молчит, и мне непонятно: у него выдержка железная или ему нечего сказать?
Но он, бля, заронил в моё сердце искру сомнения. И тысячу «а если» буравят мои мозги: если я тогда был прав, а Наташка, действительно, сбежала от отца — эта мысль ещё греет — не ушла — сбежала. Теперь он просто силой захотел её вернуть назад: дескать, погуляла — и хватит, показала свой характер — и баста. Знает ли Граф о нашей связи — наверняка, тогда бы я на его месте… Что бы я сделал? Я не на его месте. А ничего он мне не сделает: я нищ — благодаря мудрости Степаныча. Я всего лишь мастер, организатор выставок машин старого образца. Мы находили такие раритеты в гаражах пенсионеров — закачаешься. Доводили их до блеска, до такого состояния, что можно сесть за руль и поехать по улицам города. Пенсионеры оставались не в накладе — и мы, естественно, тоже.
Что делать? Говорить ли Марату о Бемби? Как к ней кликуха привязалась!
Выбросив ключи Самсонову, я перебираюсь в квартиру Наташи: здесь было легче переживать разлуку и боль.
В ней ничего не изменилось: всё та же видавшая виды мебель, светлые в цветочек обои, шторы с выцветшими на солнце узорами. Даже запах тот же, только нет здесь моей Птахи.
Я с тоской оглядываю каждую деталь. Даже запасные ключи висят на прежнем месте. Зачем-то их беру в руки, сжимаю холодный металл и чувствую, как сжимается сердце и кружится голова. Я снова шепчу: «Наташа! Где ты?» — а в груди разрастается тупая ноющая боль. Вроде терпимо, и можно пережить эту боль, если стиснуть зубы покрепче, но она, сука, ноет и ноет, не отпускает. Она растёт, сдавливает грудь в тиски, и снова дышать нечем. Холодный воздух из раскрытого окна немного охлаждает мои лёгкие и грудь.
Лишь на четвёртые сутки пришло смс с неизвестного номера: «Наташка жива. Воюет с Графом».
— Мммм! — из горла рвётся толи стон, толи рык, толи рёв. — Наташка! Как же мне добраться до него? Куда идти? Бежать, ехать? Куда?
Мне чудится, что мир завертелся, чёртово колесо со скоростью реактивного самолёта. Чтобы не упасть, я грохаюсь на диван, тот самый, моё временное пристанище во время шторма.
Глава 12.3
Наташа.
Я не то просыпаюсь, не то прихожу в себя. Но чувствую, что подо мной мягко (кровать, наверное) и вокруг тепло, но глаза разлеплять боюсь: меня страшит то, что могу увидеть.
— Ну, ну, открывай глаза, принцесса. Я же вижу, что ты очнулась.
Прикусываю щёку изнутри, чтобы не закричать от ужаса: я слышу голос Руслана. Но почему его? Мне бы сейчас всё равно, чей голос слышать, но только не Семёнова: я снова боюсь услышать, что я убила человека.
Всё же я нахожу в себе силы: открываю глаза и тотчас отползаю к стене, прижимаясь к ней спиной:
— Руслан Николаевич, почему вы здесь?
— Вот и помогай после этого людям. У тебя был обморок, ты не беременна? — он ехидно улыбается, чувствует себя хозяином положения. Но мой вопрос так и остаётся без ответа: он либо ловко ушёл от него, либо не понял, что я хотела услышать.