Но моя тирада его опять развеселила (и правильно, такую ерунду могла придумать только загнанная в угол) он криво ухмыляется.
— Смешная девочка! А смелая какая! Я ещё тогда заметил, что смелости тебе не занимать! А чем тебе не нравится имя Таша? Так вот, запомни, что я тебя буду так тебя звать, и нет никакой ошибки, ты та, кто нужна мне! Я редко совершаю ошибки, не развожу драму и тебе не советую. Если мне кто-то нужен — от моего предложения редко, кто отказывается.
По мере того, как он говорит, — с его лица пропадает улыбка, оно каменеет и становится непроницательным, как той ночью. Хочется уйти, спрятаться, спастись.
Но он не на ту напал! И пусть я давала клятву Гиппократа, и пусть его главная заповедь: «Ни словом, ни делом не навреди больному» — но у меня из арсенала есть только слово, и я им воспользуюсь: оно больнее ранит. Я встала, выпрямилась, вздёрнула подбородок, поправила волосы, стиснула зубы и процедила, глядя ему прямо в глаза:
— Долго? — по-моему, я его сбила с толку.
— Что долго?
— Долго вы будете меня так называть?
— Долго! Ты сомневаешься?
— Дайте ваш пульс!
— Ещё повеселить решила? — но руку даёт.
— Часы есть?
— Зачем часы? Аа! Понятно…
— Так вот, у вас 130 в минуту, кашель и одышка, так что недолго вам меня так называть! Ясно? Если я ошибаюсь, обратитесь к Семёнову! Он подтвердит!
Он несколько растерян, в его тёмных глазах, в волчьем взгляде появляется нездоровый блеск, он снова кашляет, но гораздо сильнее. Всё-таки он сбит с толку, но только на мгновение.
— Твоя мама, Наташа, — шипит он, нервно сглатывает, едва ощутимо дрогнула рука, — была умной женщиной, но она кончила плохо, ты — всё, что от неё осталось, поэтому, хочешь ты или нет, но ты будешь жить здесь! Пока я не решу, что с тобой делать дальше! Я сказал!
Как только он закончил эту фразу, я захлебнулась от…негодования? От злости? От обиды? От всего разом! Глухая боль в душе, холод безысходности. Выгорел страх, сейчас мне не хотелось огрызаться и плакать. Потому что в этом не было никакого смысла. Так зачем же лишний раз показывать свою уязвимость и слабость? На меня очередной волной накатывает злость. Злость — это хорошо! Злость заставляет меня двигаться вперёд, доказывая себе, что я не тряпка, что ты ещё что-то можешь: если тебе пока не закрыли рот тряпкой с эфиром или просто кляпом.
— Вы решили! Вы сказали! Да кто вы, собственно, такой, чтоб решать за меня, где мне жить и что делать? — в меня вселяется бес, и ему всё равно, кто перед ним. — Я вас знаю как Старого.
— Будто ты не знаешь! Довольно притворяться! Я Графский Вячеслав, да будет тебе известно, и твой отец!
Как в сказке! Или в фильме «Сирота казанская»! Хочется спросить: «Где Фоменко, а Дуров где?»
— Так вы и есть Граф?!
— А что тебе не нравится — да, я Граф, а ты будешь Графиней, — уголки его губ трогает улыбка, но тут же пропадает, и он резко заканчивает: — и это не обсуждается! Я сказал!.
— Вы — Граф, а я, значит, Графиня, — я обходила его вокруг, оглядывая с ненавистью и иронией, боясь расхохотаться прямо ему в лицо от слова «графиня» — не оценит. А он восседал напротив в кресле, теребя в руках чётки. Весь его облик: массивное лицо, крупный нос, борода в пол-лица, лысый череп, широкие дородные плечи, низкий, хриплый, явно прокуренный голос, — мне ненавистен. И как же иначе? — Это значит, что я — графиня? Ха-ха три раза! — нервный смешок и ненавидящий взгляд. — И много у вас таких…графьят или графинчиков?
— Ты — единственная моя дочь!
— Дочь, говорите? А не пошли бы вы, ваше сиятельство!.. Никогда я не буду вас считать своим отцом! Родной отец не станет приказывать похитить родную дочь и бросить, как мясо, на мороз. И Графиней я никогда не стану, понятно? Я — волчица! Запомните! Волчица я! Я Волкова Наталья! Если я ваша дочь — предъявите бумагу, где это написано: результат анализа ДНК — теста! Есть такой?
О! Как просто быть стервой! Тем более другой Наташки он не заслуживает, а меня понесло на метафоры!
Я не боялась этого человека, быть может, потому что увидела его заинтересованность во мне. Не интерес, а именно заинтересованность, я зачем-то ему была нужна. Здесь, в этой глуши, конечно, ему необходим врач, но только ли за этим он выкрал меня? Если нужен врач, то есть Семёнов, но Руслан не живёт здесь, тогда я нужна как сиделка…
— По ходу, нормального базара ты не понимаешь! Хорош кидаться красивыми словечками! Волчица она! Графиня, волчица — всё это детские тёрки! — Граф, как только я запросила подтверждение отцовства, перешёл на сленг. — Спетлять захотела? Так вот знай — у тебя не получится! А эта хренова бумага будет, Руслан привезёт, она уже готова. И открой шкаф: там, в шкатулке — цацки, тряпки на вешалке — всё для тебя. К вечеру готовься, у меня будут гости, Хмурый придёт за тобой, когда понадобишься!
— Как… Хмурый?!!! Я ж его убила!!! Руслан сказал! Уфф!
Я тут же села…
Я ожидала всего, только не такого развития событий. Липкий страх и тревога снова заполонили моё бедное сердце, которое переполняли неподъёмная тяжесть и безнадёжная печаль.
Я не убила Хмурого…Мне бы радоваться надо, что я не убийца, но…что теперь мне ждать? Он меня теперь точно пристукнет…прибьёт и даже не поморщится.
Граф захохотал. Откровенно, зычно, оголяя золото зубов.
— Ну, Рус! Как он тебя! Жив Хмурый! Да я наказал его за самоуправство. Его никто не просил оставлять тебя на холоде. Ты сама с ним посчиталась, так что вы квиты!
Его слова вызвали отвращение и протест. И злость на ситуацию и на себя, что так глупо вляпалась: промолчи я тогда — сейчас не было бы этого ужаса. Но еще больше, на этого мерзкого типа — Хмурого.
— Теперь он убьёт меня?
— Да кто ж ему даст?
— Он вас спрашивать не будет! Бросил же он меня в сарай без вашего ведома. Вы дождётесь — он и вас убьёт.
Он на минуту задумался. От моего нахальства округлил глаза и наклонил голову:
— Следи за базаром! Детка! Хмурый — настоящий кореш, мы не один пуд соли съели. Да чтоб он меня?
Мне прекрасно известен главный принцип этики Гиппократа — «non nocere» — не навреди больному. Но почему Графу можно вредить людям, а я безропотно от него должна терпеть издевательства? Только эти выродки о таком учёном слышать — не слыхивали, поэтому я продолжаю гнуть свою линию, пока меня не заткнули, несмотря на то, что Графа хорошо бы запереть в клинику Руслана и не выпускать три-четыре месяца:
— Как мне кажется, в борьбе за власть все средства хороши. Вы скоро умрёте, а он встанет на ваше место, а надоест ждать — так он вам подушку на голову по пьянке, с пьяного — какой спрос. Он ещё и наркоман! Проверьте его вены!