И хотя ни один мускул не дрогнул на его лице, но Граф закатил глаза и гневно на меня посмотрел.
Я поняла: я его достала! Я добилась того, что Граф теперь не спустит глаз с Хмурого. Пусть злится. Если бы ему надо меня убить — убили бы сразу. И если он знает, что я его дочь — меня никто пальцем не тронет. А он сам?
Глава 13.3
Болезненно-мучительное чувство тревожности так и лежит на сердце колючим комом.
Совершенно дурацкое ощущение — находиться на пороховой бочке из-за прихоти Графа иметь подле себя дочь, о которой он…не знал? Он не знал! Я сама ему себя подала на блюдечке! Но я — личность! И я буду бороться, по крайней мере, до тех пор, пока меня не вынесут вперёд ногами. Личность я…Хм…Была! Когда-то! До тех пор, пока в мой опустевший и осиротевший дом ночью не пришли три чёрные тени. А может, две? Женька на сто процентов к ним не подходит. Но тогда почему он служит им? Чёрт!
Ситуация накалена до предела, у Графа периодически дёргается веко, мне кажется, что я нахожусь на раскалённой сковородке, и меня медленно поджаривают, но меня спасает Женька — он принёс завтрак. Граф, набычив голову, выходит из моей комнаты. Впрочем — это его всегдашнее состояние, он и правда, похож на быка или, скорее, на буйвола.
На прощание Граф изрыгает слова вместе со злостью:
— Разговор ещё не окончен! Насчёт вечера я подумаю, вот — Женька может тебя привести!
— Я сказала: не выйду! Я не хочу стать ни Сонькой золотой ручкой, ни Манькой облигацией.
— Кина насмотрелась? У меня на тебя другие планы! И переоденься! Вон сколько барахла!
— Краденое?
— Нат, там этикетки! — встревает в разговор Женька. — Ну, чо ты? Мы ж не гопники, а честная братва.
— Выы? Честные??? Жень, помолчи уж! Честные они! Оставил завтрак — выметайся! Иди — служи господину, а я без слуг обойдусь!
Женька смотрит обиженно, но показывает куда-то взглядом. Я пожимаю плечами — не понимаю, мол.
Потом Женька молча поднимает тарелку с омлетом и пальцем показывает что-то. Я смотрю — там ключ. От комнаты? Здорово! Значит, я могу закрыться и не впускать никого! Но почему молча? Бинго! Нас слушают! Или идёт запись? Ничего себе! Я жму ему руку в знак благодарности и показываю на уши — он кивает в ответ.
Тогда в моей квартире я не рассмотрела, каков из себя этот молодой, двадцатилетний парнишка. Теперь я смотрю на него и не могу понять: почему такой молодой, привлекательный парень втянут в эту банду? Что его тут держит? У него могли быть такие красивые дети, а он убивает других людей, чтобы у них детей не было или они остались сиротами. Но у меня в голове не укладывается, я не верю, что Женя, молодой, добрый, красивый, безусый, он вряд ли даже бреется, такая у него нежная кожа, способен убить. Он настолько заботлив, обо мне по крайней мере, что мне кажется, что Женю тут что-то держит, и он не участвовал ни в одной разборке. Но тогда откуда та рана? Кто и когда его подстрелил?
Я не перестаю задавать себе эти вопросы ни в душе, ни за завтраком, ни после, когда сижу у окна и в который раз провожаю глазами охранника с овчаркой.
Нет, я уверена, он не убийца: такие чистые, светлые голубые глаза не могут принадлежать хладнокровному убийце. Но Женя, как назло не заходит, и поговорить мы не можем, если в комнате установлена прослушка, а если камера? Вряд ли. Женька бы предупредил. Почему он обо мне так заботится? Неужели лишь из-за той помощи? Неравноценно.
Голова скоро лопнет от мыслей. А впереди ещё целый бесполезный день. Делать нечего, читать нечего. Хох! В шкафу нашла книгу… Надо же… Достоевский «Идиот». Эту книгу, вероятно, Граф для меня купил, а для себя, наверное, прикупил «Преступление и наказание». И «Идиота» пусть забирает. Ещё одна книга. «Война и мир» Толстого. Библиотека прямо-таки.
Я люблю Наташу за ее любовь к людям, эмоциональность, человечность. Но зачем она изменяет Болконскому с Анатолем Курагиным? Наташе не свойственна нравственная рефлексия, глубокие раздумья о смысле жизни. «Она не удостаивает быть умной», — замечает Пьер. А надо бы! Рушится мир, война на пороге, а у неё любовь, видите ли, а Болконского что ж, не любила? Да ещё и сбежала с Курагиным! Я злюсь на себя, а переношу злость на Ростову и на Толстого: зачем он позволил умереть Андрею. Неужели писатель не предполагал счастья Андрея и Наташи? А я? Обрету ли я счастье с Александром Волковым? Наташа стала примерной женой и матерью. А я? Нет, так нечестно! Судьба, сволочь, повернись лицом ко мне, а не задницей! Я ж не Каренина! Да и поезда тут не ходят. Кто-то из героев сказал: «Главное жить, главное любить, главное верить». Мне кажется, что эти слова сказаны именно для меня. Только почему так трудно даётся счастье? А легко оно кому-то далось? Настоящее, полноценное, чтобы счастье — счастье!
Мысли о Ростовой немного отвлекли от суровой реальности, и от безделья я заинтересовалась гардеробом, который Граф назвал тряпками, и вскоре убедилась, что все три платья, очевидно, для меня купленные — на самом деле тряпки: грязно-розовое, с какими-то воланами, тёмно-зелёное, примерно, сорок восьмого размера, и чёрное, усыпанное пайетками, половина которых осыпались. Были ещё джинсы и белая блузка, но джинсы длинны, а блузка мятая — утюга, естественно, нет — опасаются, что я кого-то прибью им.
К гостям Графа я не собиралась идти, но переодеться во что-то надо: я вторые сутки в одной и той же одежде.
Утюга нет, а ножницы? Есть! Мне бы просто подвернуть джинсы, но я тупыми ножницами пытаюсь обрезать длину. Смех и горе!
Когда примерила — оказалось, что одна штанина короче другой, да и края неровно обрезаны. Чёрт! Так только бомжи одеваются. Ладно, потом подверну. Примерила блузку — ужас, мятая.
Но в дверь стучат, отвлекая меня от моего занятия.
— Руслан Николаевич, почему вы? Я Женю ждала!
У Руслана от моего прикида округлились глаза:
— Наташа, что это? — он еле сдерживает смех.
— Одежда! Непонятно? Бомжевато, неправда ли? Выйдите, я переоденусь в свои вещи. К гостям я не выйду: не хочу и не буду, так и передайте своему другу. Спросите у него: зачем я здесь? Когда меня отпустят? Я устала от заточения! Вы — мой педагог, помогите мне! Вы ведь можете! Зачем я училась — чтобы стать пленницей? Вам ли не знать, как я училась, вы меня сами хвалили! Красный диплом! Его выкинуть?
Я задавала прямые вопросы, а Руслан молчал. Все вопросы для меня остались открытыми. Я плакала и вытирала слёзы обрезками джинсов. Он взял у меня из рук кусок джинсовой ткани и протянул руку вытирать мои слёзы ладонью, но я отстранилась — она чужая, он молча достал платок, источающий аромат свежести, и протянул мне — я не взяла — он был чужой. Вторым куском ткани вытерла слёзы и отошла к окну, подальше от чужого человека. Он обо мне заботился? Ему стало стыдно? Наверное! Он, одетый с иголочки, в дорогущем костюме, в белоснежной рубашке с двумя расстёгнутыми на шее пуговицами, и я — в одежде из секенхенда. В чужой. Мне было плохо — здесь всё чужое. Они чужие и я им тоже чужая, инородная, но зачем-то необходимая.