А я — песчинка, не имеющая права голоса. Но песчинка ли я? А может, волчица? От этой вовремя пришедшей мысли кровь во мне забурлила.
— Ублюдок мелкий (он небольшого роста, я даже выше его), только попробуй приблизиться! У меня есть тупые ножницы, но отчикать твои яйца мне не составит труда! Я хирург, к твоему сведению!
Я не кричу, я говорю сквозь стиснутые зубы.
Хмурый набирает воздух в лёгкие, напрягается, чтобы проорать на меня какую-то гнусность (я в этом уверена), но Руслан выходит из кабинета, а Хмурый, сгорбившись, удаляется прочь. Он боится Руслана?
Теперь моя очередь держать ответ перед Графом. Перед входом Руслан мне шепнул: «Не бойся».
Надо же.
— Ну, Наташа, подышала воздухом? — Граф несколько мгновений пытает меня въедливым взглядом. Передо мной Граф-скептик, видно, что он устал или, действительно, болен. Он восседает на просторном кресле, обитом натуральной кожей, под стать ему по размерам. В просторном домашнем халате, брюках — пара к халату, в тапках в цвет — хоть картину пиши во весь рост. Собакевич, блин! Инсталляция по мотивам Гоголя! Пыжится чего-то, а душа-то мёртвая! — Ты думаешь, я такой лох, что поверил в россказни Семёнова? Тебя кто-нибудь бьёт, насилует, морит голодом?
— Только этого не хватало, остальное всё есть! — я поёжилась от такого пристального взгляда, тем более от него явственно исходило недоверие с большой долей угрозы.
— Что есть, Наталья? Тебя истязают, травят собаками, пытают раскалённым железом? Что есть? Какого чёрта ты, раздетая, в такой мороз решила сбежать? Живёшь на всём готовом, никто тебя не обижает. Чего тебе ещё надо? — разговор становился не милой беседой, а скорее допросом без всяких воспоминаний о правах человека.
— Свободы! И жить так, как я привыкла!
Граф скривился, не поддержав мои доводы.
— И здесь привыкнешь! Успокойся, нечего тут мученицу изображать. Будешь умницей, и ничего плохого с тобой не случится. А сможешь взять за хобот мужика, так и вовсе будешь как сыр в масле кататься. У него бабла немерено. И мужик не старый. Как тебе такое, а? Попомни мое слово, еще благодарить меня будешь, — права человека отметались напрочь.
И добавил сально облизнувшись:
— Я ж тебе, дурочка, можно сказать, путевку в жизнь даю. А ты — бежать!
— Путёвку в жизнь! В какую? — злость вопреки страху распирает меня. Содержанкой быть? У кого, если не секрет? Ты продать меня хочешь! Вот для чего тебе нужна дочь! Знаешь, ты кто? Ты изверг, каких мало! Кто покупатель? Это мне можно узнать? — я уже приближаюсь к истерике, ещё минута — и я разревусь у него на глазах
— А ты не догадываешься? Наш красавчик!
— Рррус… — я не могу выговорить от неожиданности, я передёргиваю плечами, пытаясь сбросить это наваждение.
— Да, да, Рус… — Руслан!
— Моя судьба решена? Я не хочу выходить за Руслана. Он…он хуже ядовитой змеи! И я не имею желания барахтаться в зыбучих песках — так быстрее погибнешь. Но вы, вы понимаете, что вы тоже погибнете? Вам осталось недолго! И тогда Руслан всё приберёт к рукам! Что тогда останется мне?
От волнения я перескакиваю с «ты» на «вы». Руслан велел играть, но у меня не получается. Когда любишь одного мужчину, а замуж велят идти за другого — это не театр, где герои женятся, разводятся, рождаются, умирают в течение действия пьесы. Это жизнь. И я, как могу, защищаю своё право на свободу, на любовь, на жизнь с любимым человеком. Но и Граф, кажется, не играет: на лбу выступает пот, он неровно дышит, пульс зашкаливает — вена на шее бешено пульсирует. Ему тоже нелегко даётся наш разговор.
— Я мужа выберу сердцем, — выбиваясь из сил в неравной схватке, наверное, веду себя, как бешеная кошка, загнанная в угол. Но как мне вести себя, когда внутри меня всё клокочет от бессилия.
— Сердцем она выберет, я тоже хочу новое сердце! А ты, дрянь такая, не сберегла свою девственность! Теперь мне придётся платить вдвое! Его ты выберешь? — он быстро вышел из себя: ноздри раздуваются, глаза сверкают от злобы.
Граф из кармана халата выдёргивает несколько фото и со злостью кидает в меня. Фотобумага ударилась в лицо, в грудь. Больно не было, страшно стало: Граф Сашку теперь уничтожит. Это он умел.
— Это ты выбрала?! Его? Так вот — знай! Ты не увидишь его никогда! Он умер! Для тебя он умер! Я запрещаю тебе его даже видеть! — кричал он. — Моя единственная дочь никогда не станет женой Волка! Это сказал я, Граф! Он же голодранец! Или с милым и в шалаше рай?
Граф прокричался и выдохся. Мёртвая тишина. Слышно только, как тикают на стене часы. Я собираю разбросанные фото, складываю стопкой — их несколько, кто на них — догадаться не составляет труда, даже не глядя, и кто автор фото — не вызывает сомнения.
— Ты всё у меня отобрал, — я почти перехожу на шёпот, — ты начал ломать мою жизнь задолго до этой встречи, — я еле сдерживаю слёзы, — в одночасье рухнуло всё, к чему я долгие годы стремилась, как я тебя ненавижу! Как я ненавижу тебя! — он, кажется, меня слушает, но резко прерывает:
— Всё, хватит, Наталья, я наперёд знаю всё, что ты мне скажешь, подай лучше мне лекарство.
— Яду? Запросто! А лекарства бери сам!
— Я и без яда сдохну!
— Какое лекарство??
— Там, на тумбочке, Руслан выписал…
Я с усилием подхожу к огромной тумбе — усталость пятикилограммовыми гирями висит на моих ногах, — на ней десятки препаратов, выбираю нитроглицерин. Но прежде рассматриваю, чем Графа лечит Руслан. Есть лекарства знакомые мне, но и незнакомые тоже, но я замечаю два препарата, абсолютно несовместимые, он нам сам говорил. У меня закрадывается мысль: уж не травит ли Семёнов его?
— Вот, под язык, и полежать, — не глядя на Графа, протягиваю ладонь с лекарством.
— А что одна-то? Поищи там ещё чего-нибудь….
— Тогда только яду, он все болезни лечит, разом, поскольку лекарство, чтобы у человека вдруг взыграла совесть, пока не изобрели, — моя апатия выжала из меня все страдания, все мысли, всю силу к сопротивлению. Остались только слова-жала. Оса мала, но если ужалит…!
— Иди, Наталья, ступай, отдохни и подумай над этим разговором. Ещё раз захочешь сбежать — решётку на окно поставлю!
Медленно, на негнущихся ногах покидаю святая святых этого дома, с его огромной широкой деревянной кроватью, под стать хозяину, опираясь на стулья с гнутыми спинками, в поисках выхода обвожу взглядом шкафы из красного дерева, хаотично заполненные какими-то книгами, по тёмно-коричневому напольному покрытию, очень мягкому, в отличие от хозяина. Наконец, найдя входную массивную, обитую коричневым металлом дверь, — она гладкая под пальцами — бреду куда-то, — нужного направления к моей комнате я не знаю. Апатия давит на меня, раздавливая то ли в блин, то ли в кусок того плоского металла, что на двери Графа.
Мне непреодолимо хочется спать, уснуть и не чувствовать.
Где-то за входной дверью, я слышу крики, кажется, это голос Руслана, он кому-то кричит: